Демоны

Гуро Яков Петрович является в жизнь Николая в период самого настоящего, всепоглощающего хаоса. Гоголь не живет, а существует, как в бреду: пишет и на последние деньги скупает свои собственные книги, ссорится со всеми близкими и с самим собой у себя же в голове, а еще пьет, пьет, пьет… Сидит у замусоренного камина — единственного живого места во всем доме — вглядывается в огонь и слушает своих демонов. Те кормятся его отчаянием. Появление Гуро их приводит в бешенство. Хоть он и один из них — мерзких, самодовольных, всезнающих и всевидящих теней, но все же он облачен в плоть и кровь, а они — нет. Демоны давятся завистью, ну разве не занятно? Николай не морщась проглатывает кислое винцо, а с ним очередную мрачную мысль, и через минуту уже забывает ее. Убийственное спокойствие Якова заразительно. Оно порождает в голове Николая кучу противоречий, и он задыхается, наблюдая, как легкомысленно и фривольно он влюбляется в мужчину. В мужчину, здесь, в России! Будто ему и без того мало проблем с матушкой, психическим здоровьем, ястребами-критиками господина Алова и несчастным «Кюхельгартеном». Несчастным, а ведь писать его, охваченным вдохновением, было так легко и приятно, но стоило только поэме выйти в свет… Еще один глоток помогает отбросить и это паршивое воспоминание. В конце концов, к чему все эти переживания сейчас? Он одинок в своем безумии, но разве это новость? Разве не принял он это как данность и не смирился? Все лучшее случается в первый раз — во второй уже не так интересно и захватывающе. Он бы сжег еще пару книг этого паршивца Алова, но те, к сожалению, давно закончились. «Черт с ними», — бросает Николай вместо дров в огонь, но тот не становится от этого ярче и пышнее. Давно уже пора спать. Утром его будит ругань Якима. Грубая речь этого маньяка-вивисектора острыми стеклянными осколками врезается в познавший все прелести похмелья мозг. Николай устало трет глаза и просит сбавить громкость шторма на пару децибел. — К вам гости, — лаконично сообщают ему под конец их маленькой, привычной перепалки. Писатель ищет глазами подходящий предмет, который можно запустить в нерадивого слугу. Когда же ему под руку попадается толстый сборник Пушкина, оказывается, что Якима уже и след простыл. Николай падает обратно на кровать, наугад нащупывает почти пустую бутылку из-под вина и опустошает ее окончательно. Все не так плохо — бывали у него утра и похуже этого. А опыт, к тому же, вещь почти волшебная. Ведь всегда можно сравнить с худшим воспоминанием — и тут же становится чуточку легче. Решив, что это его дом, и он может позволить себе ходить в чем заблагорассудится, Николай кое-как натягивает брюки, подбирает тонкую льняную рубашку, и, облачаясь в нее по пути, выходит из уютной теплой спальни в холодную, еще не протопленную гостиную. Гуро встречает его неоднозначным выражением лица. Он снова стоит посреди хлама и хаоса, созданного этой ночью, точь в точь как в тот раз, когда явился предложить работу писарем. Вернее, это Гоголь сам напросился, а хитрый русский коронер сделал вид, будто сомневается, стоит ли брать такого человека на работу. Это уже потом, намного позже, до Николая дошло, что все было заранее продумано, и что без его помощи ничего бы у Гуро не получилось. Но что ему ворошить прошлое, когда у самого сердце пропускает удар, стоит только встретиться взглядом с нежданным гостем. — Неплохо справляетесь, — комментирует Яков Петрович фальшиво-насмешливым голосом и, лавируя между пустых бутылок, проходит вглубь комнаты. — Спасибо за заботу, — отзывается Николай с напускным безразличием. Утренний свет режет ему глаза, заставляет непривлекательно щурится, но он все равно старается держаться гордо и равнодушно. Гуро наклоняет голову и иронично смотрит на него через очки. Раньше были синие, теперь — ярко-красные, узкие, более простые в отличие от предыдущих. Все ещё пафосно, но впрочем, как и всегда. Николаю кажется, что между ними выстраивается молчаливая связь и они могут общаться, даже не произнося ни звука. «Вы явились, чтобы?..» — вопрошает его сознание. «Чтобы проведать вас, — охотно подхватывает немой гость, — узнать, хорошо ли вы живете, не мучают ли припадки». «Все в порядке, я справляюсь». Яков Петрович вдруг кивает, будто и вправду слышит тайное послание. Впрочем, кто его знает. — Верите ли вы в мистику, Николай? — спрашивает тот вслух. Ну вот, пожалуйста. — Я много знаю о демонах, — честно отвечает Гоголь, — и местах, где они обитают. — Сразу на ум приходит поговорка. В тихом омуте да черти водятся, не так ли? Он кивает. Ну разве не странный диалог? Но все равно озвучивает давнюю мысль: — Думаю, мой омут ими кишмя кишит. — Не льстите себе, — насмешливо отзывается Яков, — вы еще в мой не ныряли. Писатель смотрит на него несколько долгих секунд, раздумывает, а потом мрачно-решительно отвечает: — Я бы не отказался. Ледяной пол, на котором он стоит босиком, глухо поскрипывает под чужими сапогами. Демоны запоздало пробуждаются, сонно потирают глазки, а затем резко встают на дыбы. Он видит их изогнутые тени, тонкими реками расползающиеся от него во все стороны. И видит, что на приближающегося гостя они не смеют нападать, а лишь обтекают вокруг, потому что силуэт Якова — это такая же эрзац-тень, но только побольше да пострашнее. Николаю не страшно. Было страшно раньше — там, в бесконечных сырых подземельях Данишевских, видя, как Лиза обращается в монстра и безжалостно убивает Оксану; и там, в черных лесах одному бродя в поисках бессмысленных ответов на бессмысленные вопросы; и еще раньше, прижатым к столу мертвой хваткой «Аннушки», пока стараниями Бинха лицо ведьмы не превращается в кровавое месиво; и видя исчезающего в огне Якова, и во время деревенского бунта… и еще много, много когда. Но страшно ли ему сейчас? Нисколько. Разве что беспокойно. Яков ведет пальцем по сухим губам и Николай рефлекторно облизывается. Гость улыбается ему одними глазами, по-хитрому, а кусочки мозаики тем временем складываются воедино. Когда-то их отношения еще не были покрыты гнильцой открывшегося обмана, и они сражались по одну сторону баррикад. Кажется, что это было целую вечность назад. — У меня для вас, Николай, снова есть работа, — непривычно севшим голосом сообщает Гуро, и становится очевидно, что сам он не в силах оторвать взгляда от чужих, слегка порозовевших губ. — В этот раз вам придется уговаривать меня за нее взяться, — Николай тянет его назад, в теплую комнату, как будто все уже давно решено, а иначе и быть не может. Притихшие было демоны теперь играют что-то легкое и ненавязчивое, гротескное и около романтичное. Хочешь или нет, а танцевать все же придется… Но, может быть, это не так уж и плохо?