Пинг-понг

      Между ними настоящий теннисный стол длиной в жизнь. У них вместо ракеток раздраженные взгляды, вместо шарика — колкие фразы. А вместо победы рубец на сердце соперника и мерзко скрипящее чувство вины, запрятанное глубоко-глубоко — не достанешь.       Они не поняли, в какой момент была сделана первая подача. Быть может, когда Регулуса распределили на Слизерин? Или Сириуса на Гриффиндор? Или это случилось намного позже, во время их первой настоящей дуэли, в которой они оба проиграли, отлетев в барьер из-за собственных сцепившихся вспышек заклинаний? Тогда, помнится, МакГонагалл очень долго кричала на них обоих, напоминая, что они в школе, что уставом запрещено, пыталась узнать, кто первым кинул вызов…       Потом отвела по разным кабинетам, спросила у каждого наедине — кто? Старший ответил, что это он вызвал брата на дуэль, младший — что он. Минерва вздохнула почти тепло, сдержала порыв обнять обоих мрачных и побитых учеников и протянула тихо, под нос — эх, Блэки…       На самом деле, уже никому нет дела до того, когда началась эта игра и кто ее начал. Регулус с самого начала уверен — это Сириус, Сириус — Регулус. Так и играют, не зная собственного начала, ведь это уже не имеет значение. Начало положено, нет пути к завершению или жалкой ничье. Значение имеет только шарик с острыми-острыми словами, бьющими всегда по углам — чтобы соперника измотать, чтобы он ответить также уверенно, также больно и также точно не смог.       Регулус играет взвешенно, с пугающей методичностью, спокойно и в то же время с блестящим на дне серых глаз азартом. Он следит за соперником каждую секунду, видит малейшую брешь в его защите, не делает бесполезных резких замахов и точно знает, куда бить.       Сириус играет так, будто он умрет, если хоть один мяч не ударит неожиданно, не застанет врасплох. Он играет до свиста шарика, пылко, не может остановиться ни на секунду, прыгает, пока ждёт ответного удара и громко-громко смеётся, когда соперник мажет, уязвлённый и едва сдерживающий дрожь в руках.       Иногда их партия переходит в парную игру. К Сириусу присоединяется Джеймс, к Регулусу — Рабастан. Но они Блэкам не мешают вести между собой свою собственную игру, они лишь для защиты и поддержки. Хлопают по плечу, когда сил отбить слишком сильную атаку почти не осталось, поджигают сигарету, когда руки дрожат настолько, что поджечь фильтр становится тяжелейшей задачей, и стоят рядом, без ракетки, без мяча, с молчаливой поддержкой и невысказанный словами — я здесь.       Сириус пропустил шарик лишь дважды. Это были резкие, совсем не похожие на привычные атаки и даже сам Регулус был совсем другим. Чужим. Они играли без особого энтузиазма, не потому, что хотелось, а просто из-за того, что не играли давно.       Это было в первый школьный день его шестого курса, когда он впервые трансгрессировал на вокзал не с Блэками. Все расходились по гостиным, и Сириус, идущий в одиночестве, потому что Джеймс потащился за Эванс, а Ремус за полной луной, заметил Регулуса в компании сокурсников. Он шёл ему навстречу, не замечая или делая вид, что не замечает, улыбался на какую-то шутку и выглядел веселым. Поравнявшись с ними, Сириус придержал его за плечо и бросил небрежно: «нам поговорить нужно», хотя тревога била в голове изнутри. Регулус прошёл мимо, не повернув в его сторону голову, и даже его улыбка не дрогнула. Сириус не заметил ни удара, ни свиста шарика, но тот уже катился у его ног. Так-так-так…       Второй раз он начал игру сам. И Мерлин, Сириус ненавидел тот момент, когда всё шло спокойно, но он не сдержался и толкнул плечом соперника в коридоре. Слово за словом, крик за криком, переходящие на французский и мешающие его с английским так, что это казалось третьим языком, они не заметили, как игра стала бойней. И как Регулус со скучающей усмешкой, словно не он минуту назад кричал наравне с ним, выразительно вскинул брови на взбешенный вопрос о Метке. Это было ответом. Это «да». Так, так, так… Шарик отлетает в сторону Сириуса и оглушительно стучит по полу в тишине, образовавшейся у него в голове. Так, так, так.       Регулус тоже упустил шарик два раза и был уверен — третьего не будет. Те удары не были неожиданными, шарик не был даже закручен, чтобы резко изменить направление и пробить грудную клетку. Но он сдался, оба раза, не в силах держать ставшую неподъемной ракетку в ослабевших моментально руках.       Первый раз он не смог поддержать игру летом. Сириус приехал домой на каникулы с не лучшими оценками по СОВ, и обыденная ссора c матерью переросла в грандиозный скандал. Брат тогда взбесился настолько, что в комнате достал чемодан и выбежал с ним из дома, едва не столкнув мать. Регулус забыл о своей ракетке, выбегая вслед за ним, потому что в голове не укладывалось, не желало успокаиваться и смиряться. Просил остыть, подумать над словами матери, которая имела ввиду другое, поверить ему и остаться, потому что… «Да потому что это семья в конце концов!» Сириус усмехнулся злобно, будто одеревеневшими мышцами и выплюнул свящённое для каждого Блэка слово "семья" с таким отвращением и с такой ненавистью, что Регулус замолк на полуслове. Сириус произнёс медленно, вдумчиво: «В этом доме нет больше никого, к кому бы я обратился, будь я даже на грани смерти» и потащил чемодан дальше. Шарик пролетел на его половину стола, и Регулус растерянно поднял руку в попытке отбиться, но застыл — ракетки не было. В голове ни мыслей, ни даже пустоты. В голове огромное ни-че-го. Так-так-так…       Второй раз Регулус проиграл, но не считал, что его выиграл Сириус. Тогда он сам себе проиграл, и брат тут вовсе не при чем. Но куда ж совсем без него? Это был шестой курс для Регулуса, последний — для Сириуса. Порой им обоим казалось, что теннис давно уже не имеет значения, но они играли, потому что не могли без этого. И тот день был не исключением.       «Пожиратель смерти, Рег?» — он помнил этот тон в деталях, чуть затянувшуюся «р», долгую паузу перед именем и становящийся тише голос. Регулус оторопел, но не показал виду — перехватил ракетку, провел ею по воздуху, тренируясь. Со всем своим блэковским ядом спросил: «шавка Дамблдора?». Сириус шипел что-то про то, что поверить не может, что надеялся на его разум и хотя бы каплю самоуважения, но Регулус разумно пропускал это мимо ушей. «Ты даже не слушаешь меня!». И он в ответ парировал: «ты только понял?». Следующие слова не были и вполовину болезненными, как многие другие, но взгляд говорил громче: «Я не хочу иметь с тобой ничего общего». Сириус слабо отправил шарик, с уже сгоревшим взглядом и ушел со своей половины стола. Регулус смотрел ему в спину, опустив руки, и краем глаза видел, как прыгает по полу шарик, который он легко бы отправил к Сириусу, уже отошедшему от обороны. Но почему-то не смог. Так-так-так…       Теннисный стол покрылся слоем пыли, времени и словно спрятался под корочкой их старых ран. Жизнь содрала эту корочку, заставив их вздрогнуть от боли, взять в отвыкшие руки потрескавшиеся ракетки и начать, как ни в чем не бывало. Они встретились в этот раз на настоящем сражении. Кидали проклятья, подкручивали шарики, кидая друг друга по углам, и казалось, что вот-вот шарик полетит слишком сильно, чтобы отбить, но пыль из их не связанной друг с другом боли смягчала удары, делала игру слабее, и они чувствовали это, пытались разжечь прежний азарт, но пороха была лишь щепотка на двоих. Регулус собрался, выдохнул, и шарик окрасился зелёным свечением Непростительного. Сириус уклонился от него, конечно же, бросил изумленный, будто даже неверящий взгляд и бросил ракетку на стол, поднимая облако пыли. Шарик упал у его ног. Так-так-так…       Они не знали, можно ли считать это чьей-либо победой, но обратиться к судье у них в игре было нельзя. Судьи не поймут, судьи осудят. Судьи скажут: хватит уже этого. Судьи Блэкам не нужны. Они сами судьи собственных судеб.       Регулус стал судьей своей жизни слишком рано и начал слишком сурово. Ракетка Сириуса так и лежала на его столе, и Регулус впервые в жизни перешёл на его сторону. Взял его ракетку, достал последний шарик и ударил по пустующей половине, которая прежде была его собственной. Шарик не встретил соперника и упал на пол, но громкого стука Регулус не услышал.       В воде ведь не слышно ничего, кроме стука собственного сердца, которое прежде казалось мёртвым, и роя мыслей, раньше так тщательных заталкиваемых глубже, глубже, глубже…       На самое дно.