такое случается редко.

Руки заламывают сильно, кажется Шон слышит как предплечье вылетает. Блэка звать по имени, в глаза заглядывать, напрямую не просить, но молить взглядом немым о помощи - стыдно. Блэк уходит, не понимает, почему должен делать что-то для этого парня. Закуривает, вальяжно усаживается на байк и к брату едет. Вайт глазами бегает вдоль и поперёк, старается уловить шутку, ругается громко, называет брата идиотом и срывается искать. Шону смешно, кажется все это было фальшивым. Таким фальшивым, что проснувшись утром в одной кровати, Блэк даже не пытается выручить его, бросает его одного, в глаза смотрит с насмешкой грязной и будто не было поцелуев, держаний за руки и мокрых горячих клятв. У Вайта сердце почти ломает рёбра, дыхания не хватает совсем, он третий и пятый пролёты буквально парит, больно врезается в перила, но остановиться не смеет. Лишь бы там, лишь бы жив, цел, и желательно, все ещё влюблён в него, пожалуйста. Шон после четырнадцатого удара не чувствует ничего. Ни горечи предательства, ни холода биты, которой его избивают. Вайт впервые не церемонится, цепляется, что есть сил, разбивая лицо, оружие из рук выбивает и чувствует спиной презрение Шона, тот уже не ждал, ему сейчас не нужно, помощь была нужна парочку сломанных костей назад. Вайт руки тому развязывает, запястья чужие гладит, целует синеватые следы, трогает-трогает-трогает все шоново тело и носом тычется, будто котёнок ласковый, Шону почему-то тоскливо. Как в тот день, когда оба родителя покинули его, когда впервые ночевал в мастерской, когда стал абсолютно никому не нужен и вечно скучал. Когда был безумно слаб. Шон не отталкивает, нет. Просто смотрит так, что Вайт чувствует всю эту желчь, которой переполнен Шон. Дома больше нет уюта, соевое молоко встаёт в горле комом. Объяснять сложно и страшно. Он запинается, останавливается часто, минутами прочищает горло, слёзы жгучие смаргивает, хватается за чужие руки, поцеловать наровит, но не может, Шон отстраняется. Шону хочется дать и Блэку, и Вайту хорошеньких пиздюлей. Потому что играть с его чувствами это пиздецки подло, потому что нельзя полгода делить постель, проводить ебучие доверительные падения, а потом заявлять, что даже имя было ненастоящим. Противно и жутко. О каких там отношениях идёт речь? Шон щеку кусает, скребет ногтем джинсы и плакать не смеет, не сейчас. Он даже не знал с кем встречается. Осознание того, что их отношения не значили для Вайта вообще ничего даётся тяжело. Он мог сказать, Шон бы принял, держал бы дальше за руку, выстанывал бы нужное имя. Но его не удостоили такой чести. Это почему-то надламывает. Вайт за запястье хватает, тянет на себя, клюет в шею сзади, слёзы горькие роняет на чужие плечи, шепчет тихо-тихо, умоляет остаться, не бросать, побыть рядом, обещает, зарекается, клянётся, никакой больше лжи. Шон не верит, пальцами по лицу мажет, смотрит насмешливо, горесть прячет за смешинками в глазах, простить не может, довериться страшно, подлости этим двум не занимать, да и не место в их делах любви. Он целует отчаянно, всю боль и тоску с каждым вздохом прямо в легкие Вайта передаёт, сжимает талию, языком каждый уголок рта обводит, запомнить пытается, а после уходит. Не обернувшись. Вайт ждёт его в сервисе, ищет глазами, встречается взглядом с бледнеющим Йоком. Гумпа сообщает, что Шон вышел из «РОЛ» и что у них теперь разные дороги. Вайт звонит, долгие гудки заставляют затаить дыхание. – Береги себя, не ври другим, оставайся собой, бело-чёрный мальчишка, — Вайт слышит как Шон плачет, а через секунду абонент уже не абонент. И через неделю, и через месяц, и через ебаный год. я не достоин тебя, ты достоин целого мира, но оказалось мы из одной грязи