самоотречение

— Доракен — мертв, — сиплый голос, что сообщает самую ужасную весть на свете, а затем гудки. Казалось бы, только вчера они виделись возле храма под падающим снегом, где ему сообщали о цели вернуть Майки к ним: на светлую, спокойную и безмятежную сторону, а теперь черная беспросветная яма из боли, что застилает все сущее перед Такаши, оставляет только призрачные воспоминания прошлой прогулки: широкую искреннюю улыбку, широту плеч, прыгающую косу при ходьбе, парную татуировку на виске, изображающую дракона, заливистый смех, большие ладони и голос, похожий на рев мотора байка. Как он без него? Его лёгкие противятся каждому вдоху, отвергая необходимость в физической потребности тела: ещё немного и он задохнётся, но Мицуя тяжело вдыхает кислород, превозмогая себя. Сквозь зубы, чтобы не выпустить эмоции, клокочущие внутри. Рьяно раздирая душу на клочки, они пытались прорвать блокаду из самообладания. Нужно держаться, не для себя, так для других. Желудок выворачивается наизнанку, желая выбросить недавний ужин наружу; лицо становится бледнее белых простыней и это не на шутку пугает рядом сидящую мать, но он не плачет. Ещё не осознал. Несколько дней, текущих друг за другом проходят, словно в тумане. Мицуя потерял счёт времени, аппетит, эмоции, желание жить. Он словно бездушная кукла, потерявшая заряд и созерцающая пустоту стен перед глазами, сидя в углу их маленькой комнаты. Даже обеспокоенные взоры двух младших сестер были неспособны пробудить в нем маленькую искру. Луна и Мана держались за руки в эти дни, стараясь стать поддержкой больше друг для друга, нежели для брата. Если бы их сердечки имели свойство разбиваться — они бы уже давно стояли среди осколков детскими босыми ножками, раня свою нежную кожу, да и то это, было бы не так мучительно. Им очень больно смотреть на такого Такаши: сокрушенного, исхудавшего и хрупкого. Вся сила, что теплилась в нём, выпорхнула в приоткрытую форточку, оставив только приятное послевкусие из прошлого, где был жив он. Хаккай с Юзухой приходили каждое утро, заставляя его кушать, но безуспешно. И говорить даже нечего, если до слуха парня не доходят слова — отключен. Сигнал с миром потерян. Тиканье часов стало песней, что направляла его мысли в Эфи́р, где он саморефлексировал в прошлых событиях. Младшему Шибе на удивление тяжело наблюдать за безжизненностью бывшего капитана второго отряда в отличие от его сестры. Школьница с безграничной нежностью в глазах протирала влажным полотенцем его руки, лоб, шею, лицо. Даже каким-то чудесным способом добивалась парочки глотков воды, держа бутылку у иссохшихся губ более десяти минут до дрожи в собственных ладонях. В такие редкие моменты ей казалось, что он чувствует её заботу, а может, это подсознание подкидывает успокоительные мантры, кто знает. Он правда чувствовал. Сквозь толщи собственных страданий, он ощущал взгляд янтарных глаз, что согревали израненное естество. Отмечал в голове, по интонации, что у Юзухи сегодня за настроение. Это происходило без его участия. Каким-то непонятным для него образом тело тянулось к жизни. Если бы они были китами, то Мицуя не остался одиноким из-за разности частот — его бы услышала Шиба. Он не одинок. Девушка всеми силами старалась вселить в Мицую тягу к жизни. Сосредоточить его внимание на себе, на брате, на малышках, что созерцали его вид изо дня в день. Луна героически сдерживала слезы при каждой их встрече и старалась помочь при любой просьбе, в отличие от Маны. Младшая в семействе Мицуи долго и надрывно плакала в колени Юзухи, пока ладони второй мерно гладили шелковые волосы и перебирали длинные прядки. Ей нашептывали множество приободряющихся слов, но самое любимое у Маны было: «Я его не оставлю». И она верила ей. Такаши до неузнаваемости оброс, из-за чего подушечки пальцев кололись о бороду; ей даже не удавалось сдержать смешка от этих ощущений. Ощущений быстротечности времени и собственной бесполезности. Ей хочется волком выть куда-то в небеса, за звезды или планеты, чтобы услышали все галактические божества и подарили возможность разделить боль с поверженным героем. Мицуя понимал, что творится вокруг благодаря бесконечным рассказам Юзухи. Они заглушали нескончаемый поток фраз Доракена в его голове, возвращали в реальность, даруя сладкий воздух и желанное внимание, ощущение нужности, близости и той самой драгоценности, заполняя пустое место. — Когда похороны, — что-то хриплое, глухое, похожее на рык зверя, а не привычный голос Такаши. Шиба роняет расческу, которой приводила отросшие волосы парня в порядок, и не может сдержать эмоций, чувствуя горячие дорожки на щеках. Хаккай подоспел как нельзя кстати, накрыв янтарные глаза сестры своей широкой ладонью и прислоняя ее содрогающееся тельце к своему широкому корпусу. Он растягивает губы в слабой и грустной улыбке, стараясь скрыть переполняющую радость от кратковременного возвращения их «Такканчика». — Уже завтра, — поспешно отвечает младший Шиба, пытаясь понять, на какой стадии успокоения его сестра — по своевременному легкому щипку осознает, что она уже пришла в себя. — Ты как, пойдешь? — Конечно, — кивает Мицуя в подтверждение собственным словам, пытаясь сфокусировать мутный взгляд на фигурах перед ним, но отмечает только то, как красиво мерцают волосы девушки от бликов восходящего утреннего солнца, а затем, словно по мановению чьей-то волшебной палочки, проваливается в глубокий сон. Царство Морфея так сладко окутывает его напряженное от душевной боли тело, что до этого сжатые пальцы в кулак, наконец-то, расслабляются; и он обмякает у стены, подобно растаявшему мороженному. Хаккай осторожно укладывает юношу на футон, поправляя подушку и накрывая того теплым одеялом. Поддержка семейства Шибы для Мицуи была чем-то крепким, защищенным и прочным, подобно бункеру, что спрятан и никогда не окажется под обстрелом, не станет жертвой бомбардировки, оставаясь целым и незадетым. Ребята заботливо собирали по частям его чувства, разбросанные по закромам после сильного потрясения, и ни разу не упрекнули. Помогали с сестрами, пока их мама была на работе, взяли его заботы, за которые он нес ежедневную ответственность. Были рядом. Поддерживали, как могли. Он заплакал. До этого разбитое сердце наполнилось больше благодарностью, нежели тоской, и Такаши наконец-то выплеснул все свои эмоции ранним утром, когда его пришли забирать на похороны лучшего друга. Он хватался дрожащими ладонями за юбку девушки, сжимая грубую ткань в своих пальцах, и надрывно выл, задыхаясь от всхлипов. Чувства смешались: страдания, любовь, тоска, обида, одиночество, благодарность, счастье, горечь. Переставал понимать себя, откашливая застрявшую густую слизь в глотке; он молился Богине, чтобы это чувство поскорее закончилось, исчезло и больше не появлялось, не сжимало когтистой лапой его шею, перекрывая доступ к жизни. Юзуха не знала, что делать, кроме как навалиться своей грудью на спину Мицуи, стараясь этим жестом закрыть его от всего мира. Дать глоток свежего воздуха и сохранить всю печаль на собственной школьной форме, унеся в могилу слабость капитана второго отряда, бережно ее храня и даже лелея, что она стала доверенным лицом. — Плачь, Мицуя, плачь, сколько хочешь, — шепчет Юзуха, смотря куда-то вдаль, за окно в их комнате и мерно похлопывая по чёрному пиджаку парня, — потом станет легче. Со временем поймет. Время не лечит, но заставляет притупляться атакующие по душе эмоции. Тоска увеличится, но вместо колких ударов преобразится в легкую дымку ностальгии тех времен, что уже не вернуть. Он научится бережно хранить счастливые моменты с Доракеном, улыбаться вновь так же широко и стараться не отказываться от намеченных целей. Так он думал. Шиба не понимала, что пошло не так. Она была рядом с ним на до ужаса болезненном событии для всех Свастонов. Мицуя был молодцом, он не проронил ни слезинки при людях, отдав один из самых низких поклонов пустой рамке без фотографии. Старался передать через конечности безграничное уважение к мертвому; даже поддержал плачущего Чифую. По приходу домой он зарылся в тетради с эскизами собственных разработок, нескончаемо шил, перешагивая из «цели» в «манию». Такканчик напоминал безумца с огромными мешками под глазами от недосыпа, но это было лучше, нежели то, что позднее последовало. Было бы лучше вычеркнуть из их жизни приход Такемичи. — Будешь участвовать в конкурсе? — подобно динамиту взрывается Юзуха. — А как же принципы?! Цели?! Что ты собираешься делать, Мицуя, объясни мне? — Она отвлекается на другого, переводит взгляд в сторону брата. — Хаккай, это твоя идея? Ты совсем попутал берега?! Но он промолчал, посмотрев куда-то за нее, даже сквозь Хаккая, погружаясь в собственные мысли и мир. Шиба не могла смотреть на медленное самоуничтожение её близкого друга. Он угасал, подобно огню свечи и ее растаявшему воску. Выпады Такаши на подиуме перед уважаемым жюри её повергли в безмолвный шок, полностью осознавая, и видимо, единственной из всех, что этими действиями он ставит жирный крест. Безумно мерзко ловить яркую улыбку брата на действия Такканчика. Она, дабы не разочароваться еще сильнее, медленно покидает зал, где заканчивается все самое светлое, прекрасное и безумно чарующее. Юзухе так же хочется поставить крест на своих чувствах, перекрыть дороги, ведущие к безумцу; сохранить что-то в себе от прежнего его. Старания, которые вкладывались последние недели, наплевательски канули в бездну к самим праотцам. Знал бы Такаши, как ей плохо становится от общей картины, что сознание вырисовывало в мозгу, подло подкидывая в ночных кошмарах. Старшеклассница перестала спать, сильнее стискивая себя в собственных объятиях, ногтями царапая девичью кожу, оставляла багровые следы; дрожала не от зимнего холода, а от продирающего до костей страха. Страха потерять его. Безумные крики в их с Хаккаем квартире слышались при каждом удобном случае. Попытки спасти любимых не заканчивались — Шиба честно старалась внушить младшему брату верный выбор, естественно, по её мнению. Возможно, забота, направленная только на двоих, — эгоистичность, что отвратительным образом проявляется в ней, но как бы она не старалась понять Майки — не получалось. Как и Такемичи. Попроси ее кто описать данных людей, как вещи, она бы без промедления назвала их смертью. Не иначе. В подобном событии остаться единственной не втянутой в это — не удастся, когда под прицелом семья. Ей бы очень хотелось сбежать, крикнув напоследок: «С меня хватит», но эти действия не про неё. Исчезнуть — непозволительная роскошь. Она помнит все свои обещания, данные в те дни, когда собирала его по крупицам. Клятва не сестрам, а собственному порыву. Ей ничего не остается, кроме того, чтобы влачить своё «я» за самоуничтожающимся Такаши. Пытаясь предугадать, не унесет ли волной вместе с ним. Не утонет ли в порыве отдать дань мертвому другу, что хотел бы в последнюю очередь служить камнем на лодыжке утопающего. И донести эту мысль среди компании друзей, что отказываются от целей в пользу мертвых — не светит. «Мне страшно, Мицуя», — однажды пишет Шиба. «Все будет хорошо», — отвечает сразу Такаши. После смерти.