Ricky's Suicide Show

Возвращаясь домой в полнейшем одиночестве, без друзей, Рикки всегда хотелось кричать. Но она лишь в гробовом молчании шла по пустынной улице, не сводя глаз с запачканного песком асфальта, думая о том, как, должно быть, странно со стороны она сейчас выглядит. Вечно растрёпанные волосы, тёмные круги под глазами от долгих бессонных ночей, проводимых за написанием новых поэм, помятая синяя школьная форма, бог знает, когда в последний раз глаженная. Это зрелище отталкивает других людей. Они считают её мерзкой. Отвратительной. Им хочется поскорее окончить диалог с ней и убежать по своим делам. И Рикки готова терпеть это. Готова слышать в свой адрес ежедневные оскорбления и насмешки по поводу её внешнего вида от других людей, но, когда подобное говорит Лайт, ей хочется перестать существовать. Провалиться сквозь землю, исчезнуть, забиться в тёмный угол — всё, что угодно, лишь бы не попадаться под юношеский взгляд, полный осуждения. Только Ягами занимал в жизни девушки особенное место. И вместе с тем раз за разом втаптывал её самооценку в грязь, делал из неё какое-то ничтожество, лишь один раз как-то не так посмотрев на неё. И тем не менее они никому не понятным образом продолжали общаться. Ходить куда-то вместе, иногда разговаривать о чём-то, хотя казалось, что Лайт был категорически против этого. Рикки не могла даже предположить, почему всё именно так. Почему он до сих пор оказывает ей какие-никакие знаки внимания, слушает её, когда может просто развернуться и уйти? Он делает это из жалости? Хочет доставить девушке ещё больше страданий, чем у неё есть сейчас? — Почему ты не можешь быть такой, как все нормальные люди? Ты такая странная и недалёкая, тебе самой не стыдно? — слова Лайта, из-за которых Рикки каждый вечер мучает кожу на своих руках, водя по ней острым лезвием ножа. И при этом каждый раз боясь увидеть кровавые следы, вынуждающие впадать в истерику. Раньше её отец заставлял уродовать себя, как бы наказывая за что-либо, но теперь, в случае с Ягами, Джонсон делает это сознательно, нарочно причиняя вред себе. Как будто наказывая себя за то, что она не нравится юноше. Этим Рикки делает только хуже. Ведь из-за порезов ей приходится постоянно носить бинты, дабы никто не догадался о том, чем она занимается. А эти бинты, в свою очередь, порождают новые поводы для насмешек. — Ты выглядишь прямо как мумия. — Это чё такое? Ты, типа, гопницей решила стать? Слышалось со стороны одноклассников. Но ещё хуже было услышать едкое замечание со стороны Лайта. — Если ты и дальше будешь ходить в этих бинтах, я больше не буду с тобой идти куда-то. Подобные слова разрывали и так еле-еле колотящееся сердце Джонсон. И вскоре оно перестало биться насовсем. — Знаешь, я вот порой думаю: может, мне перестать существовать? В этом нет ни капли смысла. — однажды захотела высказаться Рикки. — Что ещё за глупости? Не выдумывай. — казалось, Ягами даже не был заинтересован в её словах: на его лице не было ни единой чётко выраженной эмоции. — Это временно. Потом пройдёт. «Это не временно, пожалуйста, выслушай». — хочет сорваться с уст Джонсон, но она вовремя себя затыкает. Она только мешает ему, добавляет лишних проблем и заполняет его голову ненужными мыслями. Это должно прекратиться. Она больше не должна быть обузой. Быть может, Рикки глупа и никчёмна, однако запомнить расписание приезда нужного поезда и спланировать всё так, как ей надо, она ещё в состоянии. «Привет, давай встретимся на железнодорожной станции завтра? Это очень важно. Мне нужно, чтобы ты был там в двенадцать часов пятнадцать минут, и ни минутой позже. Ты согласен?»

***

Разумеется, Лайт не мог не согласиться. Во-первых, потому что его искренне заинтересовало то, почему эта встреча является очень важной, а во-вторых — он был удивлён, нет, потрясён не свойственной Рикки педантичностью. Двенадцать часов пятнадцать минут, и ни минутой позже. Почему именно так? В это время должно что-то произойти? А вдруг девушка готовит ему-единственному сюрприз? «Да нет, глупости какие-то», — отгоняет навязчивые мысли Ягами, заходя в только что пришедший автобус, дабы доехать до станции, — «она бы не стала устраивать что-то такое для меня». «А вдруг?» — шептало разыгравшееся воображение, уже воспроизводя какие-то чересчур далёкие от реальности сцены, поэтому Лайт жёстко приказал ему заткнуться, чувствуя, как начинает страдать его самолюбие и гордость. Он бы никогда, нет, ни за что не стал бы размышлять о возможном хорошем событии, связанном с такой нелепой, глупой и бестолковой девушкой, как Рикки! Это совершенно чуждо ему, ведь Ягами не какой-нибудь там простак, интересующийся кем попало (да и вообще кем-либо, будем честны), он — уникальная личность, Бог Нового Мира, в конце концов! А боги не нуждаются в общении с простыми смертными людьми. Так что сегодня он идёт на железнодорожную станцию просто так, потому что время свободное выдалось воздухом подышать. И не только сегодня, а всегда: он всегда соглашался встретиться с Рикки просто так, без задней мысли или какого-то весомого мотива. — Так вы, получается, дружите? — спросил однажды надоедливый одноклассник, которому Лайт пожелал тогда разбить нос из-за сказанного. — С чего ты это вообще взял? — с очевидной раздражённостью в голосе произнёс Ягами. — Ну, вы ж всё время вместе ходите, вот я и подумал… — То, что мы, как ты выразился, всё время вместе ходим, ещё ничего не значит. Мы никогда не были друзьями и никогда не станем. На этом разговоре была поставлена жирная точка. Лайту хотелось, чтобы расспросы одноклассников по поводу его взаимоотношений с Рикки прекратились, чтобы их перестали считать приятелями, друзьями или даже чем-то большим. Подобное оскорбляло и задевало самолюбие Ягами: он считал, что ничего не чувствует по отношению к этой девчонке, а до сих пор рядом с ней только чтобы… Чтобы мысленно посмеяться над её глупостью. Впрочем, вскоре расспросы действительно прекратились. Их перестали считать друзьями все. Даже Джонсон, случайно услышавшая этот весьма неприятный диалог. Но никак не упрекнувшая парня в грубости и нетактичности. Оттого Лайт даже не догадывался, в чём кроится истинная причина того, почему девушка позвала его на железнодорожную станцию. Вскоре он явился на место их встречи. На часах двенадцать часов пятнадцать минут. Как и просила Рикки, он пришёл вовремя и ни минутой позже. Но почему-то самой Джонсон до сих пор не было нигде видно. «А ведь сама просила не опаздывать», — едко подметил у себя в мыслях Ягами, принявшись терпеливо ждать девушку. К счастью уже через некоторое незначительное время он замечает её, правда, находящуюся по ту сторону дороги. Это весьма озадачило Лайта, ведь платформа, на которой должны были стоять люди и дожидаться поезда, находилась с его стороны, следовательно, Рикки никак не могла с ним пересечься. Зачем тогда нужно было звать его? Быть может, она перепутала дорогу, заблудилась, как это обычно бывает, и вышла с другой стороны? Ягами уже хочет что-нибудь крикнуть Джонсон, спросить, какого чёрта она стоит там, но слова застревают где-то в горле, когда девушка беспечно приподнимает уголки своих губ и указывает на них пальцами. Лайт не совсем понял, что та сказала из-за шума приближающегося поезда, однако ему показалось, что она попросила его улыбнуться. В голове рождаются сотни мыслей, предположений, они переплетаются друг с другом и путаются, пытаясь перекричать всё на свете. Но они тотчас стихают и обрываются, когда Ягами видит, как Рикки делает решительный шаг вперёд, прямо на железную дорогу, отчего в груди всё сжимается и переворачивается, не позволяя дышать. У Лайта остаётся только несколько секунд, чтобы прокричать всё так же улыбающейся девушке слово «стой», однако он даже это сделать не в состоянии, с паникой глядя на то, как нужный поезд стремительно приближается к остановке и не может затормозить, а Джонсон, замерев, не сдвигается с места и не пытается убежать от него. Только напоследок смотрит на Ягами с прощальной, печальной улыбкой, прежде чем исчезнуть под поездом. Юноша в ужасе смотрит на то, как поочерёдно проезжают друг за другом похожие вагоны. Первый, второй, третий. Лайт сбивается со счёта и как будто теряет способность слышать крики, вопли и оханья других людей, стоящих на платформе. Лицо обдаёт неприятный свежий ветер, отчего мокрым от слёз щекам становится холодно. Ягами не может до конца поверить в происходящее. Ему кажется, что это всё не по-настоящему, что сейчас этот поезд снова придёт в движение, и парень увидит на той стороне дороги знакомую беспечно улыбающуюся девушку, которая будет ждать его. Которая потом будет пытаться незаметно взять его за руку и найти тему для очередного разговора. Какая-то мать в ужасе закрывает глаза своим детям. Лайт же не может позволить себе не смотреть. Он всё верит, призрачно надеется на то, что Рикки просто его разыгрывает и уже совсем скоро выбежит из неоткуда, размахивая руками и крича что-то в роде: «Какой же ты дурак, повёлся на мой дешёвый трюк», хотя он и так прекрасно всё видел. Прекрасно видел то, как она попала под поезд, прекрасно слышал то, как она болезненно, громко вскрикнула и так же быстро затихла, распластавшись по рельсам. Ягами знал, что её уже нет в живых, но отказывался взглянуть в лицо фактам. Юноша впервые ощущает то, как по его щекам безостановочно катятся горячие, быстро остывающие слёзы, как они, стекая, капают на воротник рубашки и на шею. Из груди будто вырвали сердце, перед этим плеснув туда жгучим, разъедающим ядом. Лайт никогда не чувствовал себя таким подавленным, загнанным в угол и поглощённым ни с чем не сравнимым отчаянием, но ещё больше — отвратительным. Ведь это случилось по его вине. Только он виноват в том, что теперь Рикки больше нет. Он и его бьющаяся через край гордыня. Он и его кричащее о себе самолюбие. Ягами же сам, по своей инициативе, день за днём упрекал девушку в чём-либо: в том, что она глупая, в том, что она ничего не умеет, кроме как быть надоедливой обузой и раздражать его; и сегодня слова парня решили дать свои плоды. Джонсон не смогла вынести такого отношения к себе и бросилась под поезд. Прямо на глазах Лайта. И что самое интересное и противоречивое: он говорил, что никогда не позволит обижать слабых, создаст идеальное общество из хороших и добрых людей, а сам довёл Рикки до самоубийства. Сам же стал виновником чужих страданий и смерти. По своим собственным законам Ягами уже должен умереть от сердечного приступа, как настоящий душегуб и убийца. Его больше не должно существовать. «Мы никогда не были друзьями и никогда не станем», — зачем он тогда это сказал? Зачем Лайт всё время сторонился её, когда особых причин на это у него не было, когда он наоборот втайне считал Рикки одним-единственным человеком, заслуживающим внимания? Ведь иначе Ягами бы не общался с ней, не пытался бы хоть раз ответить чем-нибудь не скучным и разнообразным, противился бы бесконечным попыткам Джонсон незаметно взять его за руку. Но парень занял максимально странную и непонятную позицию, бросаясь из крайности в крайность, то называя Рикки глупой, несмышлёной и рассеянной дурой, то благополучно отмалчиваясь, когда девушка сама спрашивала, кем они приходятся друг другу. И теперь Джонсон больше нет. Потому что она думала, что Лайт её ненавидит и ей нужно исчезнуть, чтобы не раздражать его своим присутствием. Дыхание перехватывает, и только что поглощённый воздух так и остаётся в лёгких. Единственный, кто должен исчезнуть — Ягами Лайт. Это он сделал мир в несколько раз хуже. Не те преступники, которых день за днём показывали по телевизору, не те воры, не грабители, да даже не серийные убийцы, а он сам. Потому что он довёл до суицида такого замечательного, такого уникального и единственного во всём мире человека, как Рикки. И без этого человека весь мир готов рухнуть и окончательно утонуть в грязи. Лайт стоит на том же месте уже довольно внушительное время. Он не знает, сколько уже прошло минут с того самого рокового момента (а может быть, и часов), он лишь безотрывно смотрит на остановившийся поезд, позволяя себе захлёбываться в слезах, а чувству бесконечной ненависти к себе — пожирать его изнутри. Вся та возня и громкая, взволнованная болтовня различных людей, что образовалась на платформе, не интересовала Ягами. Интересовал только тот смертельный поезд, те злосчастные рельсы, по которым Рикки сделала свои последние шаги. О чём она тогда думала? Чем была забита её бедная, детская голова? Наверняка чем-то в роде: «ему будет лучше без меня», «я ужасная», «я не заслуживаю своего существования». Как бы Лайту сейчас хотелось вернуться назад, в прошлое, чтобы остановить эту девушку и переубедить, нашептать ей на ухо самые ласковые слова в мире, сказать, какая же она замечательная. Юноша ведь ещё столько всего мог бы сделать для Рикки. Мог бы читать и хвалить её хорошо написанные поэмы, мог бы впервые расчесать её вечно запутанные волосы, которые Джонсон как будто напрочь отказывается приводить в порядок, мог бы… В том-то и дело, что мог бы. — Зачем ты сделала это?.. — тихо спрашивает Ягами, хотя ответ ему и так кристально ясен. Во всём виноват только сам Лайт. И больше никто другой. Говорят, что нет такого события, после которого человек не смог бы жить и двигаться дальше. Только сейчас парень понял, какая же это откровенная чушь. Рикки всегда была особенно важным человеком в его жизни. Она понимала Лайта с полуслова, с одного лишь взгляда, и хоть они были абсолютно разными людьми, они были на одной волне. Они дополняли друг друга, уравновешивали и балансировали. И сейчас, когда в жизни Ягами больше нет этого баланса, ему и жить не за чем. О том, чтобы становиться богом этого нечёткого и размытого нового мира, парень даже не думал. Лайт окончательно потерял нить смысла. Смысла всего: сегодняшнего дня, планов, существования. Ему хотелось лишь стоять на железнодорожной станции и плакать, нет, рыдать, даже не пытаясь закрыть заплаканные и красноватые глаза рукой или чёлкой. Когда проходит довольно существенное количество времени и поезд наконец сдвигается с места, Ягами боится позволить себе посмотреть вниз, поэтому он усердно вглядывается в густые зелёные деревья, что росли напротив. Но тщетно: воображение уже нарисовало в голове картину, от которой кровь застыла в жилах. Раздробленное пополам безжизненное тело, светлые блондинистые локоны, скрывающие выражение предсмертного ужаса на лице, тёмно-синяя школьная форма и выглядывающие из-под неё кости. И перепачканные рельсы. Те, кто осмелился взглянуть на это, тут же громко охали и отбегали назад, закрывая глаза. Лайту же хотелось сделать это, даже не видя того, что было внизу, на дороге. К чёрту всё. Пути назад больше нет. Как и вперёд. Остаток дня прошёл как в тумане. Ягами шлялся сначала по железнодорожной станции, не находя себе места, а затем — по городу. Он не хотел возвращаться домой. Не хотел добровольно подписываться на тот привычный круговорот, именуемый сном, пробуждением, походом на учёбу и возвращением обратно. Уже стемнело. Его телефон разрывается от звонков обеспокоенных родителей. Лайт отключает его и возвращается к станции. — Знаешь, я вот всё думаю над одним вопросом, — всплывают в памяти слова, недавно сказанные Рикки, — люди до сих пор не могут узнать, что будет после смерти. Не могут доказать существование рая и ада ровно так же, как и не могут доказать того, что жизни после смерти не существует и что нас ждёт пустота и ничего больше. Потому что те, кто узнал ответ, уже не могут его сказать. Так что же в итоге будет со всеми нами после того, как мы сделаем всё, что хотели? Или, быть может, не сделаем, но с горем пополам проживём этот жизненный цикл и уйдём? После нас ничего не останется?.. — Ягами отчётливо помнит, как разочарованно звучал голос девушки. — Мы ведь можем чувствовать, испытывать эмоции, размышлять о чём-то. Мы можем познать что-то нематериальное, то, что порой даже словами объяснить нельзя. Мы можем нести в себе такие светлые чувства, как любовь. И мы будем так безжалостно стёрты с лица Земли, как утверждают некоторые учёные? Этого мы заслуживаем после того, как умрём? Этого заслуживают создания, способные любить и оберегать друг друга? — Лайт не видел её слёз, но точно знал, что она плачет. — Я очень хочу знать ответ на этот вопрос. Знать, что будет после смерти. Потому что это не даёт мне покоя. Если всё, что может предложить этот мир — такая несправедливая жизнь и пустота после неё, я не хочу в нём жить и цепляться за последние дни выживания. — Когда-нибудь ты узнаешь ответ на этот вопрос, — всё, что тогда смог выдавить из себя Ягами, почувствовав, как всё смешалось и рухнуло в груди. Когда он говорил слово «когда-нибудь», он даже не предполагал, насколько скоро оно может наступить. «Теперь ты точно знаешь ответ», — с тоскливой улыбкой подумал Лайт, зайдя на почти безлюдную платформу, — «вот и я скоро узнаю». Парень терпеливо дожидается своего часа и, завидев стремительно приближающийся поезд, вопреки страху и инстинкту самосохранения делает решительный шаг вперёд, ступая на рельсы. Боль будет кратковременной. Но она необходима, чтобы освободиться.