Одиночки

       Болело всё. Ещё сильнее, чем накануне. Вероятно, потому что позавчера его просто хорошенько приложили по спине, а вчера — от души огрели по голове. Несправедливостью и водкой.       И Андрей не мог сказать, от чего было хуже. От мира, который с каждым днём (с того самого момента, как в сознание закралась мысль, что Паша — Архитектор) всё стремительнее скатывался по наклонной в ядовитую грязь. Или от себя самого, барахтающегося в этой грязи, неспособного ни выплыть, ни приткнуться куда-нибудь.       Андрей с трудом разлепил веки и тут же рефлекторно прикрылся рукой: ослепительная белизна резанула глаза до слёз. Где-то глухо хлопнула дверь, зашумела вода в кране и чайник. С протяжным обречённым вздохом Андрей вслепую нашарил на полу телефон. На полутёмном экране белыми цифрами вспыхнуло раннее утро.       Попытка прикрыть глаза и возвратиться в полудрёму провалилась. Перед глазами немедленно замелькали воспоминания: нож в руках наркош, усмехающийся Смыслов с разбитым лицом, озлобленный Окунько, Пашин номер телефона и водка. Много водки. Бутылка, две, три — Андрей не мог сказать точно (надеялся, что не так уж много!), помнил только, что последнюю они распили на двоих со словами Паши: «Сам же говорил, что пить в одиночестве — это алкоголизм. А спиваться тебе ещё рано». Голову сдавило болью — Андрей с тяжёлым вздохом растёр лоб и попытался сесть.       Светлая Пашина спальня поплыла в сторону. Глаза зацепились за фотку на тумбочке: он, Паша и Юля незадолго до её последнего суда. На фотографии Паша улыбался, и почему-то в груди неприятно зацарапалось… Что-то — что-то непонятное, противное и жгучее. Андрей зажмурился и растёр лицо ладонями, пытаясь прийти в себя.       — Проснулся? — грубоватый Пашин голос раздался из-за спины. — А то я уж думал, придётся тебя будить.       Андрей обернулся. Паша, чуть менее помятый, чем он сам, стоял, уперевшись кулаком в дверной косяк. И улыбался. Почти так же легко и небрежно, как на фотографии. Андрей затравленно кивнул и нервно потёр шею. Казалось, горло ссохлось намертво.       — Ну вставай тогда — чего расселся. Мне вообще-то на работу надо.       — Как будто мне не надо, — прошуршал Андрей, поднимаясь.       — Тебе не надо. Тебе Окунько отгул дал. Моими силами. Но это первый и последний раз, только потому что ситуация действительно отвратная. Не увлекайся.       Паша усмехнулся и скрылся в коридоре. Неуверенной походкой Андрей вышел вслед за ним, на ходу застёгивая помятую рубашку и выискивая в гостиной галстук с пиджаком. В квартире было удивительно чисто. Только стопки в углу стола могли стать напоминанием о вчерашнем вечере — невероятно смутным. Паша без слов выставил на стол стакан воды и блистер таблеток, а потом нырнул в холодильник.       Конечно, неплохо было бы опохмелиться, но так взаправду спиться недолго. Андрей закинул в рот таблетку и залпом опрокинул в себя стакан воды. Стараясь лишний раз не пересекаться с Пашей даже взглядом, налил себе ещё. И только после третьего стакана медленно присел на стул.       — Есть будешь? — буркнул Паша, бросая на сковородку порубленную колбасу.       — Да. Нет. Зачем, Паш? — тяжело моргнул Андрей и поморщился.       — Ну не знаю, — усмехнулся он и всё-таки вытянул из холодильника пару лишних яиц. — Говорят, завтракать полезно.       Андрей с протяжным вздохом покачал головой:       — Ты прекрасно понимаешь, о чём я.       — Нет. А о чём?       Паша слишком резко разбил на сковородку яйцо. Андрей мрачно поглядел за окно.       Злачный райончик засыпал под лучами холодного солнца. Все наркоманы, убийцы, отморозь прятались по углам, в тёмные норы, ожидая сумерек, чтобы выползти на охоту; Андрею предстояло выковыривать их, ловить и наказывать. Если повезёт. Он усмехнулся. А с виду ведь обычный такой район: сколько раз он сюда приезжал к Паше в гости и не подозревал ведь, что здесь многие выживают, а не живут!       Андрей понимал, что ему нужно делать: работать, как работал раньше, в другом районе, как работал на Невском опером — бегать, выискивать, хватать. Только не представлял, как. Бардак, творившийся в голове с той самой треклятой записи с Семенчуком, не способны были исправить ни работа, ни водка, ни даже Паша — живой, здоровый и никем не пойманный Паша, вернувшийся на работу после задержания Архитектора. Его друг Паша.       А друг ли…       «Идиот!» — одёрнул Андрей сам себя и вздрогнул, когда Паша выставил перед ним тарелку с яичницей. А тот даже бровью не повёл. Непонятно было, куда вдруг делись Пашина вспыльчивость, нетерпимость, жгучая жажда справедливости. Он был абсолютно спокоен и невозмутим.       Даже когда узнал, что Андрей его сдал; даже когда они махались кулаками в баре; даже когда Арсеньев пообещал ему остановку в карьере; даже когда Андрей, одуревший от водки, звонил ему, потому что больше было некому. Паша ведь не послал его, хотя имел полное право (теперь Андрей это понимал!) — протянул руку, составил компанию, оставил переночевать.       Жар стыда зазудел под кожей. Вилка бряцнула о край тарелки. Руки сжались в кулаки. Андрей запрокинул голову и, глубоко вздохнув, выпалил:       — Паш, я идиот.       Паша не без удовольствия угукнул.       — Ты мне жизнь спас. Спасибо.       — Бывает, — философски отозвался Паша и поднялся из-за стола. — Сегодня у тебя отгул, если ты ещё не понял. Но завтра тебя Окунько ждёт — я за тебя поручился. Не подведёшь?       — Не подведу, — Андрей, покивав, уныло потыкал вилкой колбасу. — Паш, я… Прости. Не надо было мне тогда…       — Да уж.       Вернувшийся к холодильнику Паша обернулся. Кислая усмешка застыла на лице, и в Пашином взгляде Андрею померещилось что-то болезненно-колючее, но неуловимое. Он спрятал в холодильник кетчуп и развернулся, чтобы выйти из кухни. Андрей его перехватил.       Пальцы с силой вцепились в напряжённое предплечье.       — Извини, правда. Наверное, мне стоило придумать что-нибудь получше, чем сдавать тебя чекистам. И тогда, в баре — ты был прав. Опять. Мы менты и должны прикрывать друг друга, доверять друг другу. Мы ведь друзья. Во всяком случае, тогда были ими. — Андрей судорожно вздохнул и, разжав пальцы, несмело добавил: — Но вообще ты всё ещё мой друг, Паша.       Хотя у Паши, наверняка, имелось полсотни (а то и больше!) острых фраз, которыми он мог парировать, он молчал. И говорить вот так, чувствуя Пашино жгучее напряжение кожей, но глядя на трепыхающуюся за окном зелень, а не его лицо, было легче. Пускай, может, и не совсем правильно.       — Андрюх, — Паша больно хлопнул его по плечу. — Всё нормально. Правда. Наверное, мне стоило тебе сразу объяснить про Семенчука. Просто не хотел опять втянуть тебя в неприятности. Поехали, я тебя домой закину. Проспишься.       Андрей медленно поднял на Пашу глаза. Он смотрел прозрачно и просто, а лёгкая улыбка не оставляла сомнений — простил. По-настоящему, искренне простил, вот только болезненное тянущее чувство никуда не делось. Себя Андрей простить не смог.       На этот раз слов было недостаточно. В то время, как Андрей сливал информацию о Паше Тучкову, Паша его спасал бесконечно много раз. Теперь нужны были поступки.       Больше нельзя было оправдываться недоверием, сомнением и потаённым страхом — нужно было искупать, несмотря на метания, опасения и путаницу в голове.