Присутствие

      Меня, грязного, голодного и избитого, нашли среди связанных шпагатом картонных коробок за мусорным баком вечером в пятницу после дождя.       Я был уже достаточно взрослым, но не умел говорить, только скулил, как щенок, или выл, показывая пальцем на кружку с водой, еду, или игрушку, до которой не мог дотянуться. Ран говорит, что, пока человек не владеет речью, он не может запоминать, поэтому я и не мог вспомнить ничего из прошлого.       Ран говорил, что я — приёмыш и не имею права требовать, я могу только благодарить. Он говорил это каждый раз, когда я просил его включить свет ночью. Я боялся темноты, а он как будто издевался — тихо смеялся, закутавшись в одеяло до глаз, глядел на меня со своей кровати и указывал пальцем на изножье моей, а потом на шкаф с приоткрытой дверцей — оттуда, по его словам, за мной наблюдал мертвец. Я знал, что там нет мертвеца, там всего лишь вещи Рана, но всё равно боялся. Ран говорил, что я не должен никому жаловаться. Никому, кроме него. Он очень смелый. Настолько смелый, что вставал посреди комнаты, прямо напротив шкафа, спиной к нему. Ран говорил, что я тоже могу встать, ведь пока он рядом, мертвец мне ничего не сделает. Я отказывался, сидел в постели и смотрел на Рана. Он шёл к шкафу, распахивал дверцы, брал с полки первую попавшуюся вещь — свою кофту — и кидал мне. Говорил, чтоб надел. Я надевал, и мне было уже не так страшно.       Ран очень часто говорил мне, что я — лишний, что меня в этом доме быть не должно. И я порой боялся, что больше он не скажет ничего, оставит меня таким — лишним даже для него. Но он всегда (всегда!) потом заглядывал мне в глаза и говорил, что я — его брат. Это самое лучшее — он называл меня братом. Меня, странного и молчаливого, не помнящего ни себя, ни того, откуда я. Однажды я спросил у Рана, почему родители любят меня больше, чем его. Он улыбнулся и ответил, что мне просто повезло. Я знаю, что Ран не злой — он всегда улыбается мне. А когда я спросил его, почему тогда мы так похожи, если я приёмный, он ответил, что со временем любое живое существо становится похожим на того, с кем оно живёт.       Я не верил многому из того, что говорил Ран. Он зло шутил надо мной. Однажды он за обедом шепнул мне на ухо, что подсыпал в мою тарелку толчёное стекло, а потом толкнул ногой, чтоб я посмотрел вниз. Ран из кармана достал пузырёк с беловатым порошком и сказал, что растолок стекло от старой лампочки так мелко, как только смог, и оно теперь будет ощущаться в моей еде не более, чем сахарная пудра или мелкая соль. Я смотрел на Рана. Мама смотрела на меня. Отец смотрел на маму. Тарелка Рана была пуста (он редко ел за общим столом, потому что часто перекусывал не вовремя), и я выплюнул наполовину пережёванную пищу прямо в неё. Какой-то кусок застрял в горле, и меня вывернуло в ту же тарелку и частично на скатерть. Я кричал, что в моей рвоте стекло, я говорил, что это сделал Ран, я тогда был очень зол на него, потому что отец тоже вышел из себя — стукнул кулаком по столу, сказал, что с него хватит, потом долго ругался с мамой. Уже позже, когда я сидел в своей комнате, умытый и голодный, я спросил у Рана, зачем он так поступил со мной. Ран обнял меня. Он оправдался тем, что это я слишком слабый. Значит, меня надо тренировать.       Вскоре после того случая мама повела меня к неприятной женщине. У неё был взгляд такой, как будто она врёт постоянно, тихий голос и привычка привязываться к каждому сказанному не так слову. Ран очень умный, Ран сразу про неё всё понял, поэтому отказался идти, хоть мама его тоже просила. Он сказал, что подождёт меня снаружи, и велел не поддаваться.       Я ходил к ней два раза в неделю по понедельникам и четвергам в час, когда солнце пекло. Мне было жарко, и футболка липла к спине, когда я садился в кресло. Женщина говорила, что я очень похож на её сына, когда он был маленьким, угощала кислыми конфетами, часто давала карандаши и бумагу и просила рисовать. Пока я рисовал машины и город, деревья возле нашего дома и героев из мультфильмов, она говорила со мной. Иногда спрашивала про Рана. Иногда она даже начинала разговор с того, что спрашивала, как поживает Ран. А однажды вообще ошарашила меня — попросила пригласить его к нам. Я сказал, что Ран не придёт, потому что, во-первых, она ему не нравится, и, во-вторых, потому что в её кабинете только одно кресло, и ему просто некуда будет сесть. Тогда она предложила к следующему моему визиту поставить ещё одно кресло, а также пообещала сделать всё возможное со своей стороны, лишь бы Рану понравиться. Ран согласился.       Я удивился, что Ран даже поздоровался с ней, когда вошёл. Он сказал, что тоже хочет рисовать, взял карандаш, забрал себе мой листок и закрыл его рукой. Женщина с улыбкой смотрела то на меня, то на Рана, и, спустя несколько минут, спросила, что он рисует. Ран рисовал дурацкий комикс о том, как я залез на огромное растение, похожее на дерево, которое стояло в углу кабинета, и ем его листья. Я засмеялся, женщина тоже засмеялась, а Ран наклонился ко мне и шепнул кое-что. Он попросил меня назвать её шлюхой. Я не знал, что такое «шлюха», но понял, что это что-то нехорошее. Я отказался, Ран разозлился. Женщина спросила, о чём мы спорим. Я признался, и она сказала, что я могу говорить всё, что угодно, ведь я здесь как раз для этого — говорить то, что думаю. (Но это думает Ран, а не я!) И она, и Ран одновременно подбадривающе улыбнулись мне. Я решился. Я сказал ей, что она шлюха. Что бы это ни значило. Смеялся только Ран. Больше он не приходил со мной, хоть ему очень понравились кислые конфеты, которые нам давала женщина.       Ран говорит, что не стоит сообщать о своих проблемах посторонним людям, лучше рассказать самому близкому. У меня нет никого ближе Рана. Тогда у меня случился прилив какой-то небывалой нежности к нему, я признался, что люблю его больше всего, даже больше, чем маму. Он сказал, что тоже любит меня, поэтому всегда будет со мной.       Он не соврал.       Он был рядом даже когда меня избивали мальчишки с соседней улицы. Сидел на скамейке неподалёку и смотрел. Я видел его, я кричал его имя так громко, как только мог, а он всё не шёл. Мама отругала Рана при мне, отец смолчал. Я обиделся на Рана и перестал разговаривать с ним, но его это как будто совсем не трогало. Через два дня вечером он зашёл в нашу комнату, когда я читал книжку. Сказал, что пора и потащил меня на улицу к тем самым мальчишкам. Я сопротивлялся и даже вроде бы плакал. Я очень боялся, что меня побьют снова, но Ран сказал, что теперь я буду сильнее. Он сказал, что в этот раз будет за моей спиной и поможет мне. В этот раз я победил, хоть некоторые из этих мальчишек и были старше. Я победил, ведь даже когда не видел Рана рядом, чувствовал его, слышал его дыхание и вскрики тех, кого он бил. Ран научил меня быть таким же, как он — бесстрашным.       Я помню, как ушёл отец. Я помню, как слушал скандал родителей, сидя на верхней ступеньке лестницы, и Ран сидел рядом со мной. Я дёргался каждый раз, когда кричали особенно громко. Отец говорил, что устал терпеть это (что «это», я так и не понял), а мама уверяла его, что скоро всё изменится, нужно только подождать, ведь прогресс уже есть. Он не стал слушать её, хлопнул дверью. Только после этого я осмелился спуститься. Мама сидела на кухне и плакала. Я подошёл к ней и погладил по плечу, пытался утешить, но она плакала всё сильней и сильней. А, когда я сказал, что у неё есть мы с Раном, она вообще завизжала, как ненормальная. Рана нет. Так она сказала, и я возненавидел её. Рана нет. Она плакала и кричала, что тринадцать лет прошло, тринадцать лет Рана нет с нами. Я не верил ей, я знал, что Ран ждёт меня в нашей комнате, потому что не любит скандалы. А она всё говорила и говорила. Смотрела мне в глаза, гладила моё лицо и волосы, целовала мои щёки и говорила, что Ран умер тринадцать лет назад, когда мы с ним катались на велосипедах — он случайно выехал на дорогу, я за ним, и грузовик не успел затормозить. Всё случилось так быстро, никто ничего не понял.       Никто ничего не понял. Зато я понял, что она сошла с ума. Я испугался этого, вырвался из её рук и побежал на второй этаж, захлопнул дверь в нашу комнату и поставил под ручку стул. Я хотел тут же рассказать всё Рану, но…       …рассказывать было некому. Вот тогда мне стало по-настоящему жутко. Я вспомнил страшилку о мертвеце в вещевом шкафу, которой Ран пугал меня в детстве, и понял, что теперь меня никто не защитит не то, что от мертвеца — меня никто не защитит от жизни.       Я не ел неделю, я питался своим одиночеством. Я умывался слезами, я драл лицо и шею ногтями, укутавшись одеялом с головой. Я скулил в подушку ночами и чувствовал, как мертвец хватает меня за ноги и пожирает их. Я звал Рана, просил его вернуться. Умолял его вернуться. Заставлял его вернуться. Я не мог без него терпеть ужас, который творился со мной в темноте и тишине. Я не мог терпеть ад, который образовался в нашей комнате средь бела дня. Я не мог терпеть себя без Рана. И я до последнего был уверен, что мама сошла с ума. Я боялся брать еду, которую она приносила мне, потому что знал наверняка — она отравленная. Я отказывался выходить из комнаты, когда мама звала меня, потому что думал, что у неё на первом этаже припрятано ружьё или большой нож для меня. Я боялся и любил её. В среду вечером я попросил её не заходить ко мне, потому что был уверен — этим вечером умру сам, если Ран не придёт. Я знал, что дразнить его такими угрозами без толку, но это было моей последней надеждой. Я лёг на кровать Рана и стал ждать. Я готовился к смерти, но не знал, какой она будет. Я даже не стал отползать от мертвеца, когда он появился из шкафа. Я просто закрыл глаза.       Меня разбудил приятный запах. Пахло какао и поджаренным хлебом. Около меня был человек, который говорил о хорошей погоде, о том, что тумбочка почему-то запылилась, о том, что я похож на труп, о том, что хлеб очень вкусный — зря я его не ем.       Ран.       Я не поверил, я решил, что обманываю сам себя и воображаю его голос, но открыл глаза и увидел его руку, держащую у моего рта кусочек хлеба. Ран сидел сбоку и улыбался. Он сказал, что мне стоит куснуть хоть немного этого замечательного хлеба, если я хочу иметь силы, чтобы освободить, наконец, его кровать, на которую зачем-то завалился, хотя у меня есть своя такая же. Я был настолько рад, что не хотел спрашивать его о том, почему он так надолго оставил меня, и где он был. Я хотел лишь смотреть на него и есть с его рук. Ран сказал, что не стоит больше тревожить маму, что она просто больная женщина, и, если уж хочет думать, что его нет, пусть себе думает.       Мама больше не слышала от меня ни слова о Ране. Но все остальные люди знали о нём. И знают. И боятся его так же, как меня. До сих пор. Ран сказал, что больше не бросит меня никогда. И я ему верю.