Cum mors ludi mali

Жизнь прекрасна, интересна, неотвратима, жизнь отвратительно превосходна своим умением пустить страх по венам, и каждый судорожный глоток тьмы отдаётся слабостью уставших ног, и каждый шаг даётся с большим трудом, чем дался предыдущий. Ночной Мондштадт надменно смотрит на неё сотнею пустых окон, и холод подступает со всех сторон, обжигает лёгкие и забирается под кожу вместе с судорожным ужасом погони. Отчаяние бурлит в крови выбросом адреналина. Фатуи, Фатуи, Фатуи, Фатуи, кажется, везде и всюду, в каждом переулке, за каждым поворотом, за каждым проклятым деревом, хотя шуршание чужих плащей и стук чужих сапог о брусчатку она едва слышит за паническим стуком собственного сердца. Поворот, отчаянный рывок вперёд, снова поворот, секунда промедления…носок ботинка цепляется за торчащую плитку брусчатки. Холодный камень целует тело кровавой ссадиной на локте и колене, но времени на боль катастрофически не хватает, и она спешно поднимается, прихрамывая первые несколько секунд. Дыхание сбито. Переулок упирается в городскую стену, и она чувствует, как мерзкий склизкий холодок карабкается по позвоночнику. Топот уже слышится где-то позади, и паника подгоняет хлыстом по пяткам. Выхода нет. Пальцы соскальзывают с неровно уложенных камней, и она едва не срывается несколько раз, пока лезет вверх по этой треклятой стене. Фатуи стоят внизу в беспомощной неуверенности, и чувство облегчения наконец вытесняет слепой ужас из груди. Ободранные ногти саднят, а руки подрагивают неприятно, когда она наконец взбирается на самый верх и сползает по зубчатой стене на пол. Все позади. Тихий раскатистый смех вгоняет иглы под ногти, и всё тело прошивает будто бы насквозь. — Поздравляю, миледи, — он подходит медленно и смотрит сверху вниз, — на этот раз почти получилось. Она лишь фыркает. — Так это был ты, — и с видом насмешливой невозмутимости рассматривает содранные ногти. — Верно, — он скалится, засовывая руки в карманы, — вы ожидали кого-то другого, миледи? Дотторе склоняет голову набок, а она встаёт, отряхиваясь, чтобы он не смел смотреть на неё так, сверху вниз. — Признаться, я боялась, что на этот раз за мной пошлют кого-то посерьёзнее. Она склабится, выплевывая это ему почти в губы. Дотторе заливается смехом, придерживая маску рукой. Смеётся, смеётся, смеётся так тихо, но так безудержно, жмурясь и слегка склоняясь вперёд, и плечи его трясутся. Смеётся, и смех этот, рваный и режущий слух, прекращается как по щелчку пальцев. Рваный выдох превращается в хрип. Она не успевает понять, что происходит, когда земля уходит из-под ног, а его пальцы сдавливают её глотку. — Я мог бы и расстроиться, миледи, — почти шипит, и улыбка его растекается по-маниакальному, — если бы услышал это от кого-то ещё. Она вцепляется в его запястье обеими руками, стараясь не смотреть под ноги. Знает, что висит метрах в пятнадцати от земли. — Как жаль, — сипит, щурясь от боли сдавленной глотки, — что это сказала я…а не кто-то другой. Его смешок кажется несколько истеричным. — Это будут ваши последние слова? Скажите, что вы чувствуете в последние минуты перед смертью? Спрашивает, с безумною жадностью заглядывая в её глаза, а она лишь улыбается такой подрагивающей улыбкой. — Ночь…сегодня невероятно красивая. Пауза. Улыбка Дотторе вянет, и он смотрит с тенью любопытного непонимания. Впрочем, во взгляде его она видит разочарование. Тишина длится несколько секунд. — Вы не перестаете удивлять меня, миледи. Она шумно вдыхает воздух и откашливается, держась за шею, когда он ставит её на землю. — Возможно, — продолжает он задумчиво, — именно поэтому я до сих пор не убил вас. — Да, ты тоже мне нравишься, — бросает небрежно, поправляя волосы. Он усмехается, поворачиваясь к ней спиной.