Дорогой длинною...

"Через сердце проходит у нас линия фронта, И кровавое зарево до горизонта — Это только начало гражданской войны". В. Тиссен

1.

Петр не успел понять, что произошло, когда небо упало и окрасилось в красный. Оно щипало и кусалось – глаза заливало горячей кровью, все очертания фигур размылись, и линии исказились в причудливые формы. Резко запахло студеной землей, запах этот смешался с гарью и разъедающим дымом. Где-то там не прекращали стрелять. Глуше, чем было. А рядом кто-то настойчиво позвал по имени, и с каждым новым «Хазин. Хазин. Петр!» голос становился громче, отчаяннее. – Командир ранен, сюда, сестричка! Дернуло вверх, затрясло, от головы невыносимая и страшная боль отдала во все тело, Петру показалось, что он закричал, но своего голоса почему-то не услышал. А в следующее мгновение свет благословенно погас. Когда добрались до дома старухи Анны у станции, за окном уже сгущались ранние февральские сумерки. В полутемной квартире мебель из гостиной пришлось вынести в длинный узкий коридор, наскоро кинув на освободившееся место матрасы, собранные у соседей. На них и укладывали раненых. Комната наполнялась стонами и молитвами, глухим бормотанием и всхлипываниями. Совсем уж буйных и страдающих унимали уколом морфия. Между людьми, неустанно делая новые перевязки и обрабатывая уродливые раны, туда-сюда сновали две женщины, вызвавшиеся в доброволицы к красному кресту. Те солдаты, что были в сознании, хватали их без разбора за полы юбок или лодыжки, пытаясь удержать у своей лежанки. Сил на это у них, конечно, не было. – Запалите еще свечей, нужно больше света! – распоряжалась молодая большеглазая сестра Лизонька. У стены, на узкой койке, единственной и специально внесенной в комнату, лежал белогвардейский капитан Петр Юрьевич Хазин. Его ничего не выражающее лицо до подбородка было залито кровью, почерневшей в полутьме комнаты и высохшей в корку. По бинтам, наскоро обернутым вокруг головы еще в дороге, проступили бурые пятна. Капитан то иногда просыпался, и тогда бесконечно бредил, не узнавая ни лиц, ни голосов, то снова проваливался в бездушную темноту. В передней громко хлопнула дверь, старуха Анна, кипятившая воду, кинулась в коридор встречать. Пришедший человек быстро обил сапоги об пол и не раздеваясь широким шагом двинулся в комнату. – Куда вы прямо в верхнем, снимите хоть шинель! – запричитала встретившая его в дверях Лизонька. – Я свечи принес и спирт. Как тут? – Илья Львович Горюнов, штабс-капитан белой армии, обвел комнату беглым взглядом. – Одного потеряли, пока вы отлучались. Командир ваш жив, но плох. Сильно его приложило. Горюнов бросил напряженный взгляд в сторону койки Хазина, тот не двигался и на первый взгляд, казалось, не дышал вовсе. Петр Хазин, по началу высокомерный сослуживец спорных моральных качеств и неприятель, после Второй Отечественной войны в глазах Горюнова стал уважаемым командиром и близким другом. Илья мог вспомнить времена, когда в сердцах грубо пожелал бы Петру сдохнуть, но такие времена давно прошли. Сейчас терять друга было страшно. Илья помотал головой, будто сбрасывая скверные мысли, пробежался по другим силуэтам, чтобы оценить обстановку. Мертвого солдата, о котором говорила Лизонька, в 4 руки быстро обернули посеревшей простыней, да вынесли в дальнюю комнату. Не прошло получаса, как стало худо одному из тяжелораненых, Илья прижимал чужое тело руками к полу, пока его били судороги, а сестра отработанными движениями отмеряла, разводила и колола морфин. Горюнов вышел на кухню курить, когда его присутствие и помощь в их импровизированном госпитале больше не требовалась так остро. Дернул на себя ручку форточки, окно в ответ тихо скрипнуло рассохшейся рамой. Надо было принимать решение. Да что там принимать, Господи, их красные совсем разбили, уходить надо, решенный это вопрос. Отступать к своим, пока враг занимает город, пока разворачивается. Хоть бы быстро не очухались. Сейчас у Ильи Горюнова еще есть шанс уйти живым с остатками его… теперь его батальона, аж дрожь берет от таких мыслей. Его, как же. Батальон, конечно, был капитана Хазина. Командующих, особенно тех, кто старой военной выправки, сильно не хватало. Батальон, вместо положенной капитану роты, Петр Хазин получил раньше звания и новых погон. До второй полосочки оставалось немного – занять заштатный городишко, укрепить и расширить границы белых, отвоевать часть железных путей. Такие планы были еще утром, а сейчас, к вечеру, осталась одна мысль - отступать. Бежать через деревни, туда, дальше вдоль железной дороги. Повезет, доберутся до своих. Теперь, когда Петра нет… Илья вздрагивает и мысленно дает себе затрещину: похоронил раньше времени. Тяжелые мысли мучают, злыми пчелами роятся в голове, как в улье. «Интересно, вот выведу я людей, погоны новые мне отдадут?» – мелькает на периферии сознания неуместная мысль, а следом страшное, голосом совести: «Опять вместо Хазина станешь?» И Горюнов неизбежно думает о Нине. Красивой и смешливой Нине, которая была когда-то невестой Пети, а сейчас женой Ильи. Эти факты складываются в жуткую закономерность. Настенные часы били шесть вечера, к тому времени потеряли еще троих тяжелораненых. К половине восьмого решено было грузить на подводы оставшихся людей и отступать, везти к деревне, и дальше к своим путям. Там должен был стоять санитарный поезд. К семи часам в гостиной Лизонька склонилась над Петром Хазиным низко-низко, потом поднесла к его носу маленькое зеркальце, которое нехотя запотело. Взяла его руку, аккуратно прощупывая пульс, замерла на минуту, а потом подняла глаза на ожидающего ее вердикта Горюнова. – Не довезем, Илья Львович. Ему покой нужен, тряска может сильно усугубить состояние. – покачала головой уставшая девушка, и принялась обтирать щеки капитана Хазина влажной тряпкой. Свежие бинты и омытое лицо делало его общий вид лишь немногим лучше. Горюнов кивнул в сторону кухни, обсуждать судьбу Петра стоя подле его же кровати казалось совсем неправильным. – Мы и ждать не можем. – отвечает перед своими офицерами Илья, когда дверь в комнату закрылась. И голосу своему удивляется, потому что сроду за собой голоса такого тихого не замечал. – Если поезд упустим - другого не будет, а красные найдут, не отобьёмся. Расстреляют всех к чертовой матери. Илья закрывает глаза и «надо бросить» мысль понятная, но разомкнуть губы и произнести ее вслух – мука бесконечная. Илья молчит, блуждает по кухне взглядом, будто ища решения, цепляется за стрелки часов – без двух семь. Он надеется, что за пару жалких минут его может озарить каким-то гениальным решением, или, может, Петр Хазин внезапно перестанет быть похожим на живого мертвеца. – Оставляйте мальчика, Илья Львович. – предлагает прошаркавшая к кухонной плите старуха, и Горюнов поднимает на нее взгляд. Он благодарен за то, что не ему пришлось произносить это вслух, но смириться с решением все еще очень трудно. – Мальчика. – горько усмехается Илья. – Командир это, бабуль. Куда его оставить… – А мы мундир-то припрячем, голубчик, и бумаги. У меня сын второй был совсем его возраста. Пусть моим скажется. – и голос у старухи убеждающе-спокойный, заботливый. «Если поможет», – думает Илья: «Петр Хазин – генеральский сын. Его многие офицеры в лицо знают, учились, служили вместе, как-никак. Но если солдатня рабочая по квартирам пойдет шарить, когда он на ноги уже встанет, может и выгорит что». И Илья решает. Принимает решение от безысходности, от горя, от собственного желания жить и вернуться к любимой жене. Командует грузить раненых и выносить мертвых на промерзлый задний двор, где уже с полчаса солдаты стучат лопатами, разбивая ледяную землю для могил. А Илья Львович идет в гостиную, чтобы наконец проститься. В комнате садится возле кровати на табурет, долго и молча вглядывается в бледное лицо, а потом прикладывает пальцы к щеке своего командира и друга. Хазин реагирует – приоткрывает глаза. «В сознании, значит, и то хорошо», – думает Илья и хочет уже убрать руку, но Петр вцепляется в запястье Горюнова. Тот невольно отмечает, как сильно дрожат пальцы Пети. – Узнаешь меня? – спрашивает Горюнов, ни на что особо не надеясь. Петр кивает, а Илья зовет Лизу подать воды. Помогает ему выпить и не расплескать стакан, подносит посудину к сухим губам, придерживает. – Что ж ты, дружище, подвел так, – отчаянно шепчет Илья. – Голову подставил, голову беречь надо. Тяжело. Горюнов заглядывает в темные глаза и понимает, что на этот раз взгляд Петра осмысленный. Приходит грешная мысль, лучше б Хазин был без сознания. Сейчас же в лицо надо сказать, что они его оставляют. А оставить – это почти всегда смерть. – Петь, мы уходим, тебя не берем, ты слабый слишком. «Косноязычный сукин сын!» – клянет себя Илья. Какая формулировка убогая. – В городе… – Немец, я понял. – перебивает Петр. Илья хмурится и заторможенно кивает в ответ. А сам про себя думает: какой, ко всем чертям, немец? Но спорить и выяснять, насколько сильно у Хазина повредился рассудок, времени нет. А сам Петр, ощущая мир через свою призму параллельной реальности, объяснений никаких не требует. – Оставляете? Ладно. Ручку невесте моей поцелуй от меня. – просит он и Горюнов и на это беспомощно кивает. Он, наверное, трусливо и неблагородно согласился бы со всем, что бы Петр сейчас ни сказал. – Поцелую. – обещает, хотя абсолютно не понимает о ком идет речь. Нет у Петра невесты никакой, Нина только была, да та за самим Горюновым замужем уже несколько лет. И Илью озаряет: речь идет о его жене. О Нине. А германцы – это сражения пятилетней давности, Хазин Вторую Отечественную поминает. «Вот же», – думает: «Как отбросило, может, еще прояснится голова?» Уходить без Петра горько, а оставаться нельзя. – Подарочек, как совсем придешь в себя. – Илья вкладывает в Петины пальцы почти нетронутую пачку сигарет, и Хазин благодарно кивает. – Бывайте, Петр Юрич. – салютует Горюнов и выходит за дверь, а про себя думает, как тошно ему будет перед семьей Хазиных отчитываться. Но это если представиться случай еще и сам он выберется. А Нине рассказывать, как? Нет, ей, пожалуй, и вовсе не надо знать. И наконец, думает о том, коли помрет Петя, у старухи даже похоронить его нормально не выйдет. Горько.

2.

Еще двое суток Петр Хазин пребывает в своем путешествии во времени. Он выплывает в реальность на третий день, как барракуда со дна. Немцы остаются в прошлом, им на смену приходят красные. Еще более страшные, потому что свои – друзья, знакомые. Каждый раз его сон болезненно поверхностный, в нем мерещится стрельба и дым, ночные часы почти не приносят отдыха. Голова на утро всегда мутная, рук с простыни не поднять – настолько тяжелыми кажутся. Пальцы периодически не подчиняются командам мозга, а при попытке держать дольше минуты хотя бы ложку с кашей начинают крупно дрожать. Вместе с сознанием на третий день приходят и сильные головные боли. Мучительные, до слез мокрыми дорожками по щекам. Тогда нервы становятся будто бы оголенные, и лишний звук с кухни, будь то стук чайной ложки о стакан или старушье покашливание, то нервная игра света: всполох свечи или блик солнечного луча, равен прямому выстрелу в голову. Пережив первый же приступ такой боли, Петя шарится ладонями по краю своей шинели, ощупывая плотную ткань и, о чудо, находит три небольших бочонка с порошком – свою же зашитую в подкладку нычку на совсем уж дурные военные дни. Следующий приступ Петя щедро «засыпает» кокаином и с первым боем колоколов под куполом черепа отбывает в знакомый мир грез. Худшие опасения штабс-капитана Горюнова сбылись, и красные в городе действительно развернулись на полную, установили посты наблюдения, патрулировали улицы. Петр наблюдает за их ежедневными обходами, когда курит в щель форточки. И всегда зачем-то сверяется с часами, едва видит силуэты, затянутые в форменные шинели. Старуха Анна, бабушка Нюра, как она сама просила ее называть, отнеслась к нему удивительно тепло, куда-то припрятала бумаги, а золотыми капитанскими погонами и мундиром растопили печь еще в первую ночь. Погон было не жаль, как и казенной ткани. Пуговицы оплавились, но их все равно потом повыбирали из золы. Хазин как раз прикуривал сигарету из той самой подарочной пачки Ильи, стоя у занавешенного окна выделенной ему старухой дальней комнаты, когда патруль изменил своему привычному маршруту и не прошел мимо домов у станции. Их было на несколько человек больше обычного, две небольшие группы по три-четыре солдата отделились и направились к домам. В этот момент душа Петра оборвалась и ухнула вниз к животу. Хазин спешно приник лбом к холодному стеклу, силясь разглядеть, кто там, но ничего стоящего разобрать не успел. Меньше, чем через минуту, красные скрылись в парадной дома, в котором находилась и квартира старухи Анны. Времени было в обрез, да что там, его вообще не было. Хазин зажал сигарету губами и смежил веки, помолиться что ли? Взгляд неосознанно сам метнулся в красный угол с тремя величественными иконами в резных рамах, потом к зеркалу, прикипев к своему отражению – страшному и больному. Да что ему поможет? Ни молитва, ни запланированная ложь старухи про тиф или сына. Отражение показывало полумертвеца: голова перебинтована, волосы до сих пор кое-где в крови, под глазами черно, и серо-фиолетовый синяк во всю скулу, глаз правый красный, как кроличий – сосуды полопались, пустив кровь. Не нужно собирать советов, что бы понять кто он на самом деле. Стук в дверь – не стук, а грохот, слышен во всей квартире. Хазин не видит прихожую, но ощущение такое, будто дверь сносят с петель. «С ноги, наверное...» – думает он, а еще не может не думать о том, как уныло умирать на трезвую, но рассыпать порошок уже нет времени. В коридоре верещит бабка, мужской бас отвечает ей коротко и емко. Голос мерещится знакомым и это хуже всего, думает Петр, обхватывая рукоять маузера, взводя курок. Сейчас неизбежно будут крики и кровь. «Может, если выйти прямо сейчас, а не ждать, когда дверь откроют, бабку не пристрелят? Нет, все равно и её кончат за укрывательство». – Я только посмотрю, бабуль. – возня в коридоре приглушенная и неагрессивная, с удивлением понимает Хазин. Так не бывает. А потом осознает, что еще ему с первых мгновений кажется странным: почему мужской голос один? Минимум трое должно быть. – Не пущу, сказала! – восклицает старуха под самой дверью. Голова очень невовремя начинает свой традиционный мучительный пляс, и теперь Хазину кажется, что все, что он слышит – это больной сюр, игра воображения. Петли двери скрипят, старуха обмирает, крестится и начинает с новыми силами выть: «ну ради Христа…» Хазин вскидывает руку с оружием, у него один выстрел, максимум два, потом пальцы от напряжения перестанут слушаться, а тяжесть пистолета будет неподъемной. Дверь распахивается и впускает в реальность Петра самые желанные галлюцинации. Идеально отработанными солдатскими рефлексами за долю мгновения человек в дверях направляет на Хазина собственное оружие. – Маузер положи. – невыразительно спокойно приказывает он. И Петр на чистом упрямстве вступает в диалог со своим видением. Потому что, если это реальность... это реальность? – Ты первый. – гнет свое Петр. Перед ним Игорь Гром – благословенный кошмар, ниспосланный в качестве милосердной кары девой Марией с иконы в углу его комнаты. Любимый друг юности. Друг ли? Ну, Гром с ним, наверное, действительно дружил, в отличии от него самого. Сейчас Гром – это шанс остаться живым, если открыть свой рот и начать говорить. Правильно разыграть карту прошлого. Надавить рычаги, вытащить из закромов памяти что-то действительно важное о них двоих, может это перевесит новые коммунистические идеи. Но Хазин нем. Ни попытки, ни слова, ни самого малого движения губ. Игорь Гром хмурится, его светлые глаза смотрят внимательно, оценивая обстановку и, наконец, он спрашивает, разрывая тишину. – А у тебя сил на курок нажать хватит? – без насмешки или заботы в голосе, невыразительно равнодушно. – Проверим? – упрямо спрашивает Хазин. Но Гром качает головой и неожиданно предлагает компромисс: – Опускаем на счет три? – Раз. – Два. «Три» произносят вместе и оружие тоже опускают вместе. Бабка Нюра до этого молчавшая в углу наконец отмирает, а потом громко охая и причитая крестится. И вспоминает по очереди и чертей, и Господа: – «Напугали окаянные, до смерти старуху доведут!» – Да что ж вы голосите, бабуль? – необъяснимо добро вопрошает Игорь. Он будто в момент меняется весь, стряхивает с себя военную выправку и солдатскую собранность, голос свой бесстрастный меняет на глубокий, теплый, рокочущий. Таким Петр его хорошо помнит. – Я ж обещал, что не трону этого вашего сына. – выговаривает Гром, на «сыне» он спотыкается, но потом кивает сам себе будто-то бы принимая такой расклад, хотя обман для всех, конечно, очевиден. Старуха вздыхает, мол, и слава Богу. Хазин молча опускается на кровать и устало откидывает больную голову на подушки. Глаза Петя не закрывает, только за ресницами прячет свой скользящий по чужой фигуре внимательный взгляд. – Бабуль, водички сыну принеси, а? – говорит Гром в надежде сплавить старуху подальше хоть на пару минут. Игорь опускается в кресло, свой револьвер он убирает совсем, хотя оружие Петра все еще остается лежать на серых простынях совсем рядом с его рукой. Игорь свой взгляд не прячет, рассматривает, цепляя все неприглядные мелочи, и бинты, и спекшуюся кровь на волосах, и синяки яркие на правой стороне лица. Пете кажется, что и Игорь не моргает вовсе. – Дыру просмотришь. – не выдерживает и раздражается Хазин. Ему неловко под этим взглядом, в голове при всех прочих мыслях, логичных и страшных, выбивается одна в его положении совсем дурная: вот бы не так судьба выпала встретиться, а следом думается – да, что уж тут, вот бы вообще никак не встречаться. – Так сколько лет не виделись, Хазин? – Пять. – отвечает Петр быстро, совсем не задумавшись, а потом уже спохватывается, надо было и дальше молчать. Незачем им диалоги все эти разводить теперь. Ответить Игорь не успевает, старуха возвращается в комнату, в ее руках чашка. Петр принимает ее отрешенно и только потом понимает, что зря, крупные капли тут же оказываются на одеяле – руки сильно дрожат. – Давай я… – начинает Игорь. Но Хазин обрывает его, не дослушав, тихим, но непоколебимым «выйди». Игорь, к всеобщему удивлению, подчиняется, молча поднимается и уходит прочь. Сбегает будто? Выходит и даже прикрывает за собой дверь. В его голове звенит пустота. Гром вроде бы и видит, и слышит все, что происходит вокруг, но будто смотрит на себя со стороны. На плите громко и задорно свистит чайник, Игорь выключает его, окно запотевает от пара, поднимающегося от носика. Гром все еще не понимает, что ему делать, он садится за стол, укладывая подбородок на сцепленные в замок пальцы и начинает размышлять. В дальней комнате квартиры Петр Хазин думает: «Слава богу без споров, итак сил нет, какой позорной слабостью дрожат руки, как же жалко он сейчас выглядит». Безнадежно хотелось остаться в памяти Игоря воспоминанием довоенного прошлого — воплощением жаркого ялтинского вечера многолетней давности, легким и дерзким в своих причудах сыном генерала с соседней дачи у моря, улыбчивым, смелым, красивым. Но только не как сейчас – не арестованным, загнанным в угол врагом. Спустя четверть часа прозябания на чужой кухне Гром слышит приближающееся шарканье, взгляда не поднимает, итак, понятно кто. – Чаю бы себе налил, чего просто так сидишь. – старуха начинает суетиться у стола, и вскоре на нем появляется чашка с блюдцем и полупустая банка с медом. – Вам все равно кого чаем поить? – Игорь поднимает на старуху взгляд, она щуплая и сутулая, но какая-то особенно живенькая и бодрая. Старуха вздыхает, смотрит на него, как на дурного, и пододвигает ближе чашку. – У меня двое сыновей было, старший коммунист, младший юнкер, а сейчас ни одного нет. Вот тебе и разница. Игорь молчит, а что на такое ответишь? Потом из-за стола поднимается и в прихожую идет, к чаю не притронувшись. Не со зла, со стыда, наверное, хотя лично он юнкеров не трогал, конечно. Вернуться обратно в комнату к Петру он не может, надо обдумать все сначала. Его самообладания итак еле хватило на тот короткий разговор. А сейчас надо осознать положения, выдохнуть, мысли свои отпустить, что бы понять наконец: какая это удача случайная и невероятная, что не по уставу он один по квартирам пошел, что ребят своих в самый последний момент по другим адресам отправил. Вражеских офицеров приказано стрелять на месте, и обернись ситуация иначе, Игорь даже не узнал бы ничего. – Я еще зайду, вы ему скажите, что б не дергался никуда, нам поговорить надо. – и, дождавшись согласия от старухи, уходит прочь.

3.

К тому времени, как Игорь Гром наконец осознает и раскладывает по полочкам в своей голове все произошедшее, проходит ночь и утро следующего дня. Он снова переступает порог знакомой квартиры, уже ближе к обеду. Дверь отчего-то не заперта. Гром свободно поворачивает ручку и оказывается в передней. Квартира встречает его тишиной. На кухне, позвякивая крышкой булькает большая посудина, к высокому потолку взвивается пар. Погромче выстукивая каблуком сапога об пол, Игорь направляется в ту комнату, которую мысленно в прошлый раз обозвал комнатой Петра. А остановившись у дверей, обнаруживает себя в ожидании ответа на вежливый стук. Усмехается. Вот же, как забавно срабатывают привычки. И подсознание само по себе решает, куда можно врываться, как к себе домой, с ноги пиная дверь, а к кому «Извольтесъ, Игорь Константиныч, стучать в покои его благородия Петра Юрьевича, вражеского офицера, на минуточку.» Чудно. Ответа нет, Игорь прислушивается к тишине и аккуратно толкает дверь. Комната небольшая, узкая, у стены кровать, к которой в качестве прикроватного столика придвинута обычная табуретка, рядом тумба с выстиранной белоснежной салфеткой. Резной комод красивой работы, угол с иконами, и темные плотные шторы на окнах. И комната эта была пуста. Постель Хазина разворошена, поэтому сначала Игорь думает – упустил. Потом замечает на тумбе чашку, приспособленную под пепельницу, золотой портсигар с гербом. Гром проходит ближе, приподнимает подушку, но, как и ожидалось, маузера под ней нет. Игорь вспоминает чертей поименно и идет искать по другим комнатам. Игра в прятки злит. Сказал же никуда не дергаться. Комнат в квартире немного, всего три жилые, гостиная, кухня, кладовка и маленькая умывальная. Гром распахивает все двери, и с каждым новым пустым помещением нарастает волнительное раздражение. Игорь заставляет себя замереть в коридоре, освещенном бледным дневным светом из небольших оконцев под потолком и подумать, наконец, хоть минуту, прежде чем очертя голову бросаться переворачивать кверху дном весь доходный дом. Тут же вспоминается плюющаяся кипятком кастрюля в кухне. Гром чертыхается самому себе и своей промашке, загадка становится простой. Выключает по пути кастрюлю от греха подальше и выходит прочь, скорым шагом сбегает по черной лестнице к общей мыльной. Общие мыльные редкость, но в этом невыразительном доме почти на окраине она есть. Игорь вспоминает доклады своих же офицеров, которых он отправил по другим этажам. Уже на подходе к ванной слышатся голоса. Сидящего на бортике чугунной ванны Хазина Игорь видит сразу, открыв дверь. Тут же и старуха, безостановочно брюзжащая. Она мельтешит вокруг, то и дело что-то перекладывая и прилаживая. – Еще б денек полежал, вишь, вскочил париться, ничего б с тобой не приключилось. – тарахтит бабка Нюра, не особенно рассчитывая на то, что ее слова проймут адресата. – Вшей не хочу. – просто отвечает ей Петр, но увидев Грома, замершего в дверях, хмурится. Старуха оборачивается на дверь, но кроме недовольного «явился» больше ничем не удостаивает. Все ее внимание занято Хазиным. – От вшей не помирают, ух упертый какой. И откажешь ему, то потащится же хозяйничать. – Потащусь. На лавке лежат: кусок мыла, полотенца и пара простыней, а на чугунном бортике ванной лежит маузер Петра. Гром кивает на оружие и спрашивает. – А это здесь тебе зачем? – Контрреволюционные меры. – недовольно огрызается Петр. – К месту, как видишь, ты ж явился. – Тепленькая встреча. – Игорь непременно придумал бы, что еще ему на этот выпад ответить, но старуха резво вручает ему пустое ведро и командует: там на кухне в ведерко воды слей, шинель сымай, и обратно сюда ведро тащи. Вовремя явился, помогать будешь. – Да я сам справлюсь, не нужна мне помощь. – моментально протестует Петр. – Да куда сам Петенька, ты ж недавно в себя пришел. – бабка неумолима. – Вы ж с капитаном дружбу водите, пусть помогает, раз явился. – Не буду я при нем. – Хазин суетливо пробегает взглядом по помещению и останавливается на Игоре, будто бы прося солидарности в вопросе. – Ты вот это брось. – строго наказывает бабка. – Чай не девица. Раздевайся, сейчас кипятка поставлю еще, а то еле теплая идет. И простыни еще чистые принесу. – Да, Петенька, раздевайся. – с подлым весельем дразнит Гром. Петр, не дождавшись поддержки, на это только выразительно закатывает глаза. На дворе пасмурная дневная хмарь, и тусклый свет из окон под потолком все смазывает в безрадостные февральские серо-синие тона. В таком освещении цвет лица Хазина практически сравним с цветом бинтов вокруг его головы, только синяки ложатся выразительными пятнами, и глаза, как угольно черные провалы. Когда Игорь по указаниям старухи возвращается с ведром и без шинели, Петр все еще на том же месте, упрямо смотрит перед собой, игнорируя его присутствие. Гром ставит посудину рядом с ванной и внутренне собирает все свое терпение и волю. Он шел сюда, чтобы поговорить. Обсудить их общие дальнейшие действия. Однако, прежде действий, сначала нужно прийти к этому слову «общие». Им необходимо достигнуть перемирия. Игорь еще раз смотрит на Петра, разговаривать с ним таким напряженным и заледеневшем в своем отрешении бесполезно. И если для того, чтобы эта стена отчуждения между ними дала трещину, с Пети нужно стащить рубашку и макнуть его лицом в таз, Игорь сделает это. – Не дури, сам ты только утопиться можешь или откинуться от перенапряжения. – Не преувеличивай. – Раздевайся, я с головой помогу. Петр думает еще минуту, потом подчиняется и нехотя тянет ткань со своих плеч. На дно ванной стелют старую простыню. В помещении прохладно, и если придвинутся к Петру совсем близко, то можно увидеть, как по его коже бегут мурашки. Хазин больше ни с чем не спорит, он будто бы снял с себя строптивость вместе с рубахой и крестом, оставив их лежать на лавке. Закатав рукава по локоть, Игорь устраивается за спиной Петра на низком табурете. Действия нехитрые - разбавить кипяток холодной водой до нужной температуры, и набирать его черпаком. Легкий разговор не клеится, Гром пробует пару раз спросить что-то отвлеченное, но в ответ получает лишь односложные фразы. Поэтому в конце концов повисает неуютная тишина. Петр садится по центру ванной, согнув одну ногу в колене. Обхватывает колено руками сцепляя пальцы, и укладывает на них подбородок. Он сидит к Игорю спиной, и смотрит ровно перед собой. Гром трогает воду пальцем, проверяя температуру, и, наконец, поливает из ковша шею Петра. – Не горячо? – слова не хотят складываться в распространенные предложения. – Нормально. – больше Хазин не говорит ничего, и только не мигая смотрит в стену. Вся эта ситуация могла бы быть легкой и даже смешной много лет назад, но не сейчас. Сейчас же линия плеч Петра напряжена, а каждое движение Игоря скованно. Гром не хочет чувствовать, будто пользуется сложившейся ситуацией и зависимым положением Петра в своих интересах, навязывая ему правила игры. Чтобы снизить градус неловкости хотя бы для себя, он мысленно ищет в своей голове хоть что-нибудь, чтобы отвлечься. Игорь вспоминает о том старом Пете, который еще несколько лет назад был ему дорогим другом. Этот новый Петр – чужой, отстраненный и холодный, таким он Грому непривычен, а может быть даже незнаком вовсе. – Закрой глаза. – просит Игорь и думает, что возможно сейчас опять придется уговаривать. Но Петр просто подчиняется, доверчиво опускает веки, и это так диссонирует с маузером, который все еще лежит очень близко к его правой руке. Игорь думает об этих несоответствиях слов и действий Хазина и льет воду на волосы, мягко разбирая ссохшиеся кровью пряди с левой стороны, стараясь обходить кривой уродливый рубец на правом виске. От его касания Петр вздрагивает и хмурится. – Больно? – уточняет Игорь, чтобы получить в ответ ничего не обозначающее «нет». Для удобства приходится сместиться чуть в бок, и теперь Игорь отлично видит, как струйки воды очерчивают Петины скулы и сбегают к подбородку, огибают ломаную переносицу. Игорь был свидетелем той безобразной праздничной потасовки, в которой Пете сломали нос. Жесткие русые пряди темнеют от воды. Чисто из любопытства Игорь задерживает свою руку в волосах чуть дольше, силясь вспомнить, касался ли он раньше головы Петра. Касался, конечно, но не заострял внимания, воспринимая как должное, как то, что всегда будет с ним. Гром промывает пряди с правой стороны, там, где некрасивый шитый рубец от того, что кожу глубоко рассекло осколком. Долго разглядывать Петра, которому итак некомфортно, кажется Игорю неправильным. Поэтому он спускается мыльной тряпкой вниз по задней стороне шеи к спине, и вновь проваливается в свои воспоминания. Он разнимал ту драку двух офицеров под рождественской елкой. Дракой это назвать было сложно – Илья Горюнов по-скотски пьяный, ни с того ни с сего начал махать кулаками. То ли честь офицера, то ли сам Игорь, крепко держащий Петю в тот момент, не дали Хазину в ответ залить кровью сослуживца натертый воском паркет модного ресторана в Москве. Петя тогда размазывал кровь, орал и сквернословил, рвался из рук Грома и обещал Горюнову безрадостную службу в Харбине. Поехал ли Горюнов прозябать на дальний восток Игорь не знает, после того вечера они с Петром так ни разу и не увиделись. – Игорь, спасибо. Дальше я действительно сам. – Гром выныривает из своей ностальгической задумчивости и обнаруживает свою руку уже где-то на груди Хазина. Голос у Петра простой, без ехидства или недовольства, которое сквозило во всех его действиях в начале. Игорь кивает и отдает черпак и пододвигает ближе ведро с подстывшим кипятком, показывает, как удобнее разбавить воду, если понадобится еще. – Я тут буду, зови если что. – предупреждает Игорь, забирая со скамьи свой мундир. Он чувствует, как Петр провожает его взглядом до двери, при этом соглашаясь звать, лишь бы уже избавиться от его общества. Конечно, Хазин его не зовет.

4.

Дорога от штаба революционной армии до станции занимает сорок минут быстрым шагом. Этот путь можно сократить на треть, если срезать дворами, - Игорь проверял по карте дважды. Он заучивал названия улиц, номера домов и особо выделяющиеся здания, которые взял за ориентиры. Без внимания не осталась и удобная улица, ведущая, казалось бы, в противоположную от станции сторону, на деле – она удачно делала петлю. Прежде чем покинуть штаб, Гром каждый раз сверяется с расписанием патруля и внесенными изменениями, хотя знает их почти наизусть – все изменения он утверждает лично. Дел на станции у него нет, но недалеко от нее расположились несколько доходных домов среднего достатка. Дел или поручений там Гром тоже не имеет, но у него не выходит даже на минуту отрешиться от мыслей о том, что в одной из квартир он скрыл от всех нечто личное, дорогое, и должен любой ценой сохранить свою тайну. Ни при разборе деловой корреспонденции, ни при чтении письма из Петрограда от Юли, своей жены, - нигде ему не найти спасения. И в разговорах с друзьями, и в работе - всюду его преследует единственная мысль: им нужен план. Такой, который ни одного из них не сведет в могилу. Но прежде всего, самое важное, и от того сложное – им с Петром Хазиным нужно договориться. Игорь осознает, что маршрут становится привычным, когда уже в третий раз сворачивает в обшарпанный и непривлекательный переулок. Там дальше за ним будет заколоченная книжная лавка, а за ней небольшой сквер. И если миновать его, нырнуть в сквозной двор, то можно быстро выйти на нужную Игорю улицу к тем самым невыразительным доходным домам. В каждом из них по три этажа, хороших квартир совсем немного, но они есть. Многоглазые гиганты спят, смежив темные шторы-веки. Он обнаруживает Петра Хазина сидящим на лавке возле парадной. Завернутый в шерстяное одеяло, он похож на огромного ночного мотыля-циклопа. Одинокий горящий глаз – маленький рыжий сигаретный огонек вспыхивает в тягучей синеве зимнего утра. И в этой картине безлюдного спокойствия в груди Игоря рождалось на свет тихое бешенство и росло с каждым шагом, приближающим его к Петру. – Ты чего выполз? – без лишнего приветствия окрикивает его Игорь, когда подходит ближе. – А вдруг кто увидит? Гром и хотел бы сделать свой голос спокойным, но в нем все равно сквозит безобразное раздражение. Стылая как февральский воздух злость на то, как неосторожно Хазин светит своей битой благородной рожей на улице, пусть и в такой ранний час. – А ты своим еще ничего не настучал, что ли? – флегматично отзывается Петр, смотрит на него неотрывно и выпускает облако дыма. И тон его вроде безмятежно-небрежный, но сам он весь замер, подобрался, может быть, даже дышать перестал – слова его расходятся с жестами. Игорь купился бы на его обманчивый голос, но он Хазина знает хорошо и манеру его эту, способную любого вызверить до бешенства, тоже. -Настучал? – Игорь знает, но все равно повторяет, не веря, а обжигающая злость, лизнув ребра, уверенно пробирается вверх и подступает к горлу. Петр на это только пожимает плечами, затягиваясь снова, и теперь смотрит куда-то мимо, сквозь Игоря, будто тот призрак или галлюцинация. Это злит еще больше. – На меня смотри, контуженый, когда я с тобой разговариваю. – не выдерживает Игорь, хватает Петра за шею, больно надавливая пальцами и разворачивая голову на себя. Грому в этот момент очень хочется схватить лицемера за волосы и хорошенько потаскать. – Я не погляжу, что ты в голову раненый, и добавлю за дурь. – Пять лет назад в последний раз виделись, Игорь Константиныч. – отцепляя руку Игоря от своей шеи аргументирует Хазин. – Люди-то меняются. – Хороши изменения. – так тошно становится, разочарование свое Игорь проглатывает вместе с навалившейся безысходностью. И хочется то ли броситься доказывать, что он-то прежний, а вот Петр изменился, то ли махнуть рукой. А потом Игорь понимает, нет, и Петя тоже прежний. Хазин всегда таким был. Просто не с ним, с другими, с чужими, а Игорь слишком привык быть своим. – Зато глядишь полосочку добавят. Или что там у вас? – не унимается Хазин, больше прежнего раздувая костер конфликта. – Буду знать, что поменяйся мы местами, ты за полосочку на погонах меня бы продал. – выплевывает Игорь, но вопреки своему искреннему, клокочущему раздражению, не уходит прочь, а опускается рядом на скамейку. Петр молчит, между его бровей залегает грубая складка. Игорь тоже замолкает, тишина болезненная, липнет и тянется. Звучно чиркает спичка, к запаху импортного хазинского табака примешивается новый, отечественный, Игорев. Сигарета, зажатая в пальцах Петра, уже давно истлела, а новой у него с собой нет. У Игоря сигарет он не просит, но и возвращаться обратно в дом не спешит. Наверное, потому что Гром остается сидеть рядом, а не уходит после его выпада. Петр отвечает, будто перебарывая себя, коротко, негромко, честно. – Не продал бы. Игорь глядит вперед, разглядывая окна дома на другой стороне улицы. На дворе все еще темень, и разглядеть что-либо там невозможно. Потом качает головой и косится наконец на Петра, и в глазах Грома вместе с раздражением иррационально мелькает восхищение. – Я и забыл, как Вы фантастически умеете бесить, Петр Юрьевич. – Значит, не дороги сердцу воспоминания были, Игорь Константинович. – провоцирует Хазин, и поднимается, но в дом не идет, мается рядом. Игорь курит, будто бы не замечая его заминки. Ему хочется вскочить, встряхнуть Петю, убедить, что ложь это, что дороги. Дороги, черт побери! Все он прекрасно помнит: и дружбу их, и вечера летние в Ялте, и Петю до самых последних мелочей. И эту его особую манеру изводить людей с торжествующей улыбкой на губах помнит тоже. Она-то в лучших традициях сволочизма царствует против него уже который раз. – Пойдешь уже или на завтрак останешься? – наконец решившись, спрашивает Петр, выражение лица у него немного растерянное, а глаза при таком освещении – два темных провала. Что там в них? Совсем не разобрать. – Останусь. – кивает Игорь. И сам себя не понимает. Зачем? Ну и правда, зачем он сюда таскается? Петя блеклый, будто сначала одна война, а потом другая, вытравили из него все человеческое. Игорь помнит его острым, резким, заносчивым, от одной искры разгорающимся и полыхающим, как костер. Обжигающе живым. Сейчас перед ним тень, но он все равно следует за ней внутрь дома, как за призраком своего прошлого, упрямо отказываясь верить, что это конец. Игорь останавливается прямо в парадной, на лестнице, не дойдя пары ступеней, и аккуратно цепляет локоть идущего впереди Петра, разворачивая его к себе. – Петь, давай не будем воевать. – осторожно пробует он и тут же понимает, что выбрал самый неправильный момент. По глазам, злеющим в рассеянном свете настенной лампы, видит, что ошибся. – А давай, какая мысль светлая! – издевательское восхищение в голосе Петра отскакивает мячиком от стен и уносится в темный узкий коридор, полный безликих дверей. Хазин соглашается и с лживым энтузиазмом кивает Игорю. Разворачивается полностью, чтоб глаза в глаза говорить. Петр все в себе последнее собирает, и злость свою и раздражение из-за идей мирных и безгранично тупых одновременно, и отчаяние лютое с болью вскрывшихся душевных ран… Оборвать уже и закончить. Будущего в словах Игоря нет, и поэтому он выплевывает желчно: – В Петроград черканешь записочку, чтоб войска по твоему требованию сворачивали и Зимний освободили? А взгляды свои и идеи пусть в жопу себе запихают. – Слова мои не передергивай. – снова заводится Игорь, но твердолобо продолжает гнуть свое. – Ты понял, о чем я. – Ладно. – обманчиво мягко соглашается Петр. – О чем поговорим? Хочешь расскажу, как я твоих солдат, обезумевших от голода и на поезд напавших, в упор расстреливал? – Замолчи, Петь. – обрывает Игорь. – Ну не хочешь, как хочешь. Не вышло светской беседы как раньше. – пожимает плечами Хазин, руку чужую сбрасывает и спиной поворачивается, чтобы дойти уже до двери, а потом добавляет — Ты завтракать собирался, идешь? И Игорь идет. Зачем?

5.

Игорь пробует снова, спустя неделю, когда приносит стеклянную банку концентрата каких-то трав от головы. Гром старается не думать, что пытается этим выкупить у Хазина хотя бы полчаса хорошего настроения. Петр склянку берет молча, к свече подносит и долго пытается разобрать, что там за перечень на этикетке, потом удовлетворенно кивает и сдержано благодарит. И тогда Игорь раскрывает рот. Не в его привычках ходить вокруг да около, Гром привыкший решать вопросы в глаза, прямо, не юля, и здесь начинает с порога. Хазин заводится за несколько мгновений, смотрит безумно, выражений не стесняется, слов и яда не жалеет. – …а как юнкеров наших стреляли, как в Петрограде в ледяной Фонтанке топили, мальчишек совсем, помнишь? Вертинский в своем романсе еще об этом спел. Романс этот у наших, что гимн теперь. Вот мне интересно, Игорек, ты до или после идеями о равенстве проникся? – почти кричит Хазин к концу своей речи. – Что ты предлагаешь? – зеркалит его агрессивный тон Гром. – Арестовать тебя? В столицу под конвоем тащить на расстрел или прямо сейчас шмальнуть и во дворе закопать? – Игорь уже совсем близко к Хазину наклоняется, встряхивает за плечи грубо и произносит наконец то, что уже давно надо было признать перед Петром вслух. – Не могу я, ясно? Гаснет Петр так же быстро, как и вспыхивает, бледнеет, сутулится, взгляд его теряет фокус, губы обветренные сжимаются в тонкую линию. В кресло опускается, и нервами выстуженные ледяные пальцы прикладывает к своей горячей больной голове, касаясь лба. – Что ты хочешь? – сипло произносит он. – Жизнь тебе сохранить. – Ну так оставь меня тогда наконец. – шепчет Петр. – Да объясни ты почему? – Игорь зол, Игорь раздражен и бесконечно устал от войны с принципами этого человека. – Да потому что ты идиот, Гром. – вздыхает Хазин и, пресекая возражения, продолжает. – Ты со своим перемирием меня в болото тащишь. Нас обоих. Мне потом прежде, чем во врага стрелять, параметры мужиков сравнивать? Выше, ниже тебя, та ли ширина плеч? Игоря такой аргумент сбивает с толку, он многие часы думал, как скрыть от своих Петра, помочь тайно город покинуть, территорию красных обойти, жизнь ему сохранив – это все по факту, по существу мысли для насущного дня актуальные. А вот такая ситуация выдуманная и теоретическая, которая не здесь, не сейчас, возможно вообще никогда не произойдёт, в голову его не приходила. А Петру значит пришла и отравила его. – Врагов не думая стрелять надо, Петь. – после молчания произносит Гром. – Так что же ты не стрелял? – откликается Хазин и Игорь возвращает ему вопрос: – А ты?

6.

В городе стоит тишина. Не такая, которую называют мертвой, и не напряженная, замершая в ожидании удара. Cпокойно и пусто. Такое ощущение, будто разом уехало две третьих населения, а может, так оно и было. Ударов орудий совсем не слышно – это значит белые не воюют за удержание границ. Отступили глубоко в тылы. «Границ этих и тылов осталось так мало.» – думает Петр. Когда возвращал Господь плен Сиона, мы были как бы видящие во сне. Окно открыто, свежий морозный воздух наполняет комнату, но Хазину все равно нечем дышать здесь, в четырех стенах квартиры. Чтобы надышаться, ему не хватило бы воздуха целого дома. Безвыходность положения и, хуже того, ежедневное бездействие сводит с ума. Граммофон шипит и завывает высоким женским голосом – пластинки приличнее у старухи не нашлось. Крупные розовые пионы на пожелтевших обоях складываются в ровные хороводы, три больших цветка, пять поменьше. Его комната всего одиннадцать шагов прямо, семь поперек. Хазин проходит три шага от окна до комода и поднимает иглу граммофона. Пение обрывается. Теперь в комнате под механическое шипение звучат мысли. «Грома не было уже 6 дней, завтра воскресенье, в воскресенье старуха обязательно пойдет в церковь, может передать с ней…» Петр опускает иглу. Тогда уста наши были полны веселья, и язык наш — пения. Безымянная певица поет о любви. Пионы летят по стенам. Из окна ярким и ровным светом пол заливают солнечные лучи. Но выйти на улицу чтобы насладиться ими Петр не может. Петр не может даже встать во весь рост у окна, чтобы почувствовать мягкий солнечный жар на своих щеках. Все, что ему остается – жар лихорадочный, сюрреалистичный. Порошок – даритель веселья искусственного, искусно подменяющий все искреннее в человеке и живое. И он не брезгует им, набирая щепотку и глубоко втягивая носом. Слушать оперную певичку совсем невмоготу, но поднимать иглу на встречу тишине и купающимся в ней мыслям Петр не решается. И все же в конце концов пластинка заканчивается, Хазин встает с кровати, чтобы поставить новую. Всего их девять – драгоценная коллекция покойного молодого юнкера, старухиного сына. На обложке нарисована красивая, юная девушка. Петр всматривается в этот нежный портрет дамы в летящем зефирном платье и думает: как безумно любить человека с таким голосом. Великое сотворил Господь над нами: мы радовались. Любить вообще безумно. Где же Гром? Хазин поспешно переворачивает пластинку, возвращая оперетту с девятого круга на первый, и опускается на кровать. Срываясь с пуховой подушки, неудержимые пылинки взмывают вверх, чтобы устроить беспорядочные адские танцы в солнечном воздухе. Какой замечательный на улице день. Прогуляться бы. Вчера Петр не удержался и расспросил старуху про город будто бы из интереса. Через улицу у самой станции есть аптека, которая работает с восьми часов утра до трех часов пополудни. Возврати, Господи, пленников наших. Петру чудится, что он в плену у многоголовой греческой гидры - фамилия, кокаин, война, и этот проклятый дом на окраине. Если он выберется… без помощи Игоря ему, конечно, не выбраться, но, если судьба даст шанс, может быть, просто уехать заграницу? Пока еще есть возможность… Нет. Отец генерал никогда на такое не пойдет и от сына побега не примет. А как бросить мать? Но если придется и дальше быть частью общего психоза, отупленного безумия, то нужно ли вообще выбираться? Он никогда не хотел карьеру военного, так зачем на его долю выпало сразу две войны? Счастливо-теплые солнечные зайчики скачут по пионовым полям. Возле ножки кровати стопкой сложены книги, за две недели своего вынужденного заточения Петр успел выяснить, что приличной библиотеки у старухи тоже нет. Зато есть пара томов с напыщенным коммунистическим бредом про равенство. Кому он, образованный сын генерала, должен быть равным? Печникам и прачкам? Уходящие уходили и плакали, бросая семена свои, а приходящие придут в радости, поднимая снопы свои. Воевать с гидрой одному бессмысленно, она сожрет тебя. Чтобы победить, ему необходим союзник. Пластинку зажевывает, певичка высоко вскрикивает и заикается на одной ноте, пионы на стенах останавливают свой пляс. В прихожей громко хлопает дверь. Гром. В следующую их встречу Грому прилетает комнатной дверью ровно по лбу. Щедро, с размахом широкой русской души, так что звезды пляшут перед глазами. Петр выпускает ручку двери из пальцев, удивленно ахает и лезет проверять причинённый ущерб руками, ощупывая его лицо. А потом, к удивлению Игоря, коротко смеется. – Ты чего такой… – Гром не может подобрать слово. Легкий? Веселый? Подвижный? – Надоело, там на фронте я думал, что хочу покоя. Выспаться хочу, на подушках вдоволь поваляться, чай часами из чашек фарфоровых тянуть. Но вот он, принудительный покой! И я схожу с ума от разговоров с самим собой, по ночам стрельба снится и кровища. Скоро по углам мерещиться всякое начнет. – И что? – Устал от тебя, от всего этого и от самого себя тоже. Сдаюсь в плен. Берешь? – Беру. – Как раньше будем? – шепчет Петр, будто боясь вовсе озвучивать свои мысли. А потом вдруг смеется хрипло и невесело. – Пока смерть не разлучит нас и все такое. – Как раньше. – подтверждает Игорь. – Быть может помилует. Петр смотрит на него с жалостью, как на душевнобольного, глазами своими черными-черными. Игорь такой взгляд знает. По глазам офицеров своих тяжело раненых знаком, тех несчастных, кого в госпиталях сначала морфием лечили, а потом кокаином от морфия уже. И сейчас в ярком свете солнечного дня Гром отчетливо понимает эту разницу, которая раньше часто ускользала от него в темноте, мешаясь с тенями вечерних встреч. Петр со смешком качает головой и в первый раз не спорит в ответ. А потом они стоят и не знают, что делать и с тем немногим временем, что у них теперь появилось. Легко сказать «мир», а с чего начать этот мир? О чем молчать и так ясно. А что будет сказано к месту? Туман. Такой же непроглядный, какой в глазах у Хазина. Петр отворачивается, проходится взглядом по комнате, пытаясь выдумать тему попроще, а когда ничего не придумывается, просто смотрит на Игоря снова. Все лучше, чем нести пустую чушь. Рассматривает Грома еще раз, не таясь, спокойно, медленно-ползуче обсматривая складки на лбу, морщинки лучики, расходящиеся от глаз, обветренные губы и общий усталый и потрепанный вид. За всей этой усталостью и слоем военной копоти, въевшейся в кожу, отчетливо проглядывается этот незнакомый, повзрослевший Игорь, службой заматеревший, возмужавший, еще более хмурый. Он и раньше не слишком радостен был, а сейчас и вовсе грозовое небо под стать фамилии. Красивый, но красивым он всегда был, а две войны его поменяли, но удивительно ничуть не сделали хуже. – Изменился? – спрашивает Гром. – Тебе к лицу такие перемены. – нейтрально отвечает Петр, и отчаянно надеется, что в эту минуту у него на лице не читаются его мысли. – Комплимент возвращать не нужно, я и сам про себя все знаю. – Как голова? – спрашивает Игорь, чтобы хоть что-нибудь спросить. До этого момента ему казалось, что он готов взорваться от вопросов, которые хотел бы узнать у Хазина. Сколько приходило в голову мелких, личных, абсолютно невоенных тем. Но сейчас, когда задавать вопросы наконец было можно, Игорь не знал с чего ему начать. Все, абсолютно любая мысль, казалось не к месту, пустым или преждевременным. Выражение лица у Петра снисходительно понимающее, Игорь боялся прочитать в нем разочарование и закономерный вопрос: «ты за этим меня мучил? Чтобы бессмысленную вежливую дурь спросить?» Но разочарования нет, вообще никакой недоброжелательности нет, будто Петр сегодня встал и за утренними процедурами смыл с себя всю язвительность и злость. Игорь не покупается на этот обман, и не дает себе ложных надежд, что это его состояние надолго, глаза Пети в подтверждение клянутся – часа на полтора, не больше. И как бы ни было от этого горько, Игорь готов использовать эту возможность, чтобы уговорить Петра помочь спасти самого себя. И чего уж лукавить, для самого себя использовать, потому что тоже бесконечно устал от войны со своими же, и его голова жаждет отдыха, хочется хоть пару часов простой передышки, оставить революцию с обратной стороны закрытой двери, расслабиться и отдохнуть, как можно отдохнуть только в компании человека, друга, которого нежно любишь. Они начинают очень издалека, с Ялты, буквально по слову, буквально заново учась если не говорить, то вести диалог человека с человеком. За одной историей из прошлого обязательно следует другая, события тянут за собой события, воспоминания влекут другие воспоминания. И когда кокаин выдыхается, а Петру закономерно становится дурно, то он опускается головой на подушки в дальней «своей» комнате, но все равно не просит тишины. Гром сидит возле его кровати, пододвинув стул так близко, как это возможно, чтобы Хазину было удобно говорить тихо. И в конце концов речь понемногу заходит и о войне. – Помню дорогу, и что разведка мало информации дала. Мысль была, что это мутно слишком, но я все равно решил идти. Думал, займу город, выстрою оборону и полковника дадут. Отец оценит. Потом помню, как на вашу засаду нарвались, кажется. Тут плохо помню. Лоскутами будто. Помню, удивился очень, орудия по нашим данным вообще иначе располагаться должны были. – А как отступали? – А как отступали совсем не помню. Гром ждал, что сейчас Петя спросит, когда они разведку переманили, но тот спрашивать не стал. Помолчали. Из щели форточки изредка доносились негромкие звуки опустошенных войной вечерних улиц, темнело рано. Сквозь приоткрытую раму скользнул и опустился на комнату полумрак. Игорь зажег свечу, взял в руки принесенную с собой гитару и на пробу тронул струны, Петр ожидаемо повернул голову и улыбнулся. Русая челка занавесила его темные глаза. Игорь заиграл на пробу, тихо, еле касаясь струн, но мелодия все равно хорошо угадывалась. – Напой? – что бы не перебить гитару, шепнул Хазин. – «Сад весь умыт был…» – затянул Игорь, – «…весенними ливнями, в темных оврагах стояла вода. Боже, какими мы были наивными, как же…» 7. «…как же мы молоды были тогда.» Под штаб для революционной армии нашлась просторная, шестикомнатная квартира, в которой вечером собирался почти весь командный состав. Сидя в кресле у печи-голландки, облицованной расписанным изразцом, Игорь тихо перебирал струны гитары. Он уже сыграл и «акацию», и «шмеля», и даже «дорогой длинною», и еще с десяток песен, которые непременно подхватывало пестрое нестройное многоголосье и тянуло вдоль нот и мимо. Пели не меньше часа, и теперь было решено сделать перерыв на чай для командира. – Игорь Константиныч, давай еще раз шмеля, а? – попросил командир роты Цветков, протянув Игорю дымящуюся чашку и присаживаясь рядом. – Отставить, – усмехнулся Гром и отрицательно покачал головой. – Я вам в гусляры не нанимался. – Да какие ж гусляры. От души ж играете! – Поиграли и хватит. – отставляя чашку и поднимаясь со своего места отвечает Игорь. Цветков тоже вскакивает, он прищуривается и любопытно выспрашивает: – Куда это вы опять? Гитарку Димке оставите? – Не про вашу честь, товарищ Цветков, дело. – отвечает Гром, и добавляет: – И гитару не оставлю. У Кости на это делается такое необычно хитрое лицо, что Игорю кажется, будто он наступил в капкан, но пока еще не понял какой именно. – Командир, вы что… бабу себе нашли? – вкрадчиво интересуется Цветков, и можно услышать, как все остальные разговоры в гостиной затихают, а некоторые и вовсе замолкают. – Где? – глупо переспрашивает Игорь. – Ну, где-где, в городишке этом. Да ладно вам, у нас никто не осудит же. – выражение лица Кости Цветкова становится все самоувереннее, а бровь Игоря нервно дергается. Он думает: «Какого черта? Со стороны это так выглядит? А ведь и верно, заприметив его одиночные отлучки по вечерам, ребята скорее всего уже сделали ставки на устройство личной жизни своего командира. И спросить не у кого… разве что у Димы.» Игорь внезапно вспоминает, что Дима очень ненавязчиво не далее, как вчера утром увязался с ним и прошел почти до дома старухи Анны, пока Игорь нашел достаточно убедительную причину отвязаться от друга и нырнуть в сквозной двор подальше от чужих глаз. – Да мы ж рады только, – уверившись в свою правду окончательно, Костя похлопал Игоря по плечу. – Иди ка ты подежурь, – сбрасывая чужую руку, вкрадчивым голосом отдает приказ Игорь. Довольное выражение с лица Костика пропадает моментально. Еще бы, любому не захочется прерывать такой теплый и душевный вечер, чтобы сменить какого-нибудь рядового красноармейца в ледяной февральской ночи. – Возьми самого активного спорщика и смени ребят на посту. – Да, вы чего... – ему в спину растерянно и совсем убито вопрошает Костя Цветков, но Игорь забирать слова не планирует. Он только подхватывает гитару, пакует ее от уличного снега и ветра и покидает штаб. Снег мягкими пухлыми снежинками ложится на шапку, стекает каплями за шиворот, скрывает воинские знаки различия, стирая звания, оставляя только человека, который идет к человеку. Выдающая замыслы цепочка следов уже через несколько минут умирает под натиском стихии. Стрелки часов бегут к двум, поэтому дома все черные и спящие, ни один из них не горит окнами-глазами. Там, в штабной квартире, продолжают пить и разговаривать. Там тепло, там громко солдаты рабоче-крестьянской красной армии смеются над грубоватыми шутками и играют в карты. Внутри Игоря бурлит и играет веселое мальчишеское настроение. Это редкость в череде революционных будней. Наверное, поэтому Игорь сейчас идет по знакомым улицам с отчаянным желанием принести это чувство Петру и разделить его с ним. Дом темный, как и все остальные. Игорь уже дергает ручку двери в парадную, когда понимает – так нельзя. Темень на дворе, его визит, громкий, стучащий, с просьбой-требованием впустить ночью – все это слишком похоже на рейд. А рейды – это чистый кошмар и незамутненный ужас, запах крови и смерти. Игорь отходит назад на десяток шагов и задирает голову вверх – в окне комнаты Петра неподвижная чернота. Ничего, что указало бы на горящую свечу в глубине или какие-нибудь другие признаки жизни. Петр его не ждет, ведь Игорь не собирался сегодня идти, и соответственно, не предупреждал о своем визите. Гром, недолго думая, подбирает горсть снега, руки тут же леденеют, но их тепла хватает, чтобы слепить небольшой снежок. Он запускает его в окно и ждет около минуты. Потом лепит второй, он летит следом за первым, опять ожидание, время течет, пальцы немеют, но Игорь упорно вглядывается в окно комнаты Петра на третьем этаже и лепит снег. Третий снежок также с глухим стуком врезается в стекло и рассыпается в снежную пыль. И в конце концов щелкает задвижка, рассохшаяся рама скрипит, и четвертый снежный ком чуть не попадает Хазину прямо в голову, потому что створки распахиваются резко и неожиданно. Петр выглядит ошарашенным и почти бодрым. – Ты чего устроил? – громко шепчет он, пытаясь выглядеть осуждающе и сурово, но губы не подчиняются и сами собой складываются в полуулыбку. – Пустишь? – в тон ему спрашивает Игорь. Петр не отвечает, только кивает себе за плечо, мол, проходи, и быстро закрывает створку окна. Больше Гром не ждет, по лестнице поднимается почти бегом, и замерев у двери на пробу толкает ее – открыта. Белая рубашка Петра и бинты белеют приведением в темном коридоре. Игорь, подгоняемый искрами веселья, порывается вперед и обхватывает горячую шею Петра своими ледяными пальцами, Петя удивительно тонко и по девчачьи вскрикивает от неожиданности и холода. Гром быстро зажимает ему рот и шикает: – Сдурел, бабку разбудишь. – Петр злобно сопит и щурится. – Тише. – Он разжимает пальцы, нехотя, кожа у Петра обжигающе горячая, рукам от этого касания так хорошо. – Случилось что-то? – Хазин старается звучать нейтрально, но Игорь все равно слышит общее напряжение в его тоне. Даже так, явившийся в середине ночи он выглядит, как неотвратимая беда. – Ничего. – мягко и успокаивающе произносит Гром и достает из внутреннего кармана плоскую поллитровую склянку с коньяком. – Пузырь тебе принёс. – Это нужны стаканы. – Хазин, молчавший несколько мгновений, выдыхает и уже разворачивается в сторону кухни, но Игорь ловит его за плечо и останавливает. – Давай мы так. Будешь шариться в поисках посуды, шуму наведешь. – Ладно, идем ко мне. – соглашается Петр, быстро оглядываясь на дверь, за которой скрылась маленькая комнатушка Анны. Они зажигают свечу, разгоняя тени в комнате по углам, игривое веселье отпускает Игоря, но после себя оставляет ощущение чего-то светлого и хорошего в душе. Хазин, напряженный в первые минуты, теперь расслаблено закуривает прямо в комнате, из неплотно закрытой рамы сквозит. Они опять начинают с проверенных «а помнишь?» «помню», в этот раз им не мешает неловкость. В этот раз ощущается иначе, и если хорошо пофантазировать, то кажется, что в этой комнате можно потрогать февраль тысяча девятьсот двенадцатого года. В квартире Пети только они вдвоем, за плотной шторой стучит копытом извозчиков Москва и музыка играет в ярких ресторанах. Там, в сердце города, танцы и приемы, красивые дамы и полезные знакомства. А Игорь тут с Петей, он говорит о службе, о делах, о Петербурге и совсем немного о семье, потому что неловко, со своим родителем у Хазина отношения почти деловые, а про Юлю ему слушать просто не нравится. Про Нину Петя никогда ничего не говорит. Поручик Гром Игорь Константинович командирован в Москву всего на пару дней, чтобы забрать какие-то важные документы лично, затем ему необходимо срочно вернуться в Петроград. Оба дня Игорь не покидает квартиру Хазина без острой служебной необходимости. Петр Хазин отпускает прислугу рано, и хорошо, что нет лишних глаз, потому что они почти не расходятся по спальням, предпочитая сну разговоры друг с другом, и это поведение граничит с неприличием. Хазин щедро льет по бокалам французский коньяк, и стекает по подушкам, укладываясь щекой Игорю на колени. – Шел бы ты спать, Петь. – Гром вплетает свои пальцы в чужие волосы и приятно тянет, он знает, что никуда Хазин не пойдет, хоть умоляй, хоть угрожай – Петр упрямый. Игорю ехать часа через четыре, обратная дорога, утомительная и неприятная, маячит в сознании неотвратимо-скорым будущем. – Поздно нам спать ложиться, вставать пора! – бодрится Петр, принимает вертикальное положение и хлопнув Игоря по плечу, предлагает. – А хочешь я тебе кофе сварю? Мне приятель хороший аравийский подарил. – Сам сваришь? – недоверчиво уточняет Игорь. И Петр самодовольно улыбается в ответ: – Сам. – Спишь, что ли? Игорь смаргивает воспоминание, оно растворяется в сигаретном дыме, что вьется под потолком комнаты, и переводит взгляд на Хазина, пытаясь осознать его вопрос. – Чего? – Я говорю, зачем пришел, если засыпаешь уже? – будто бы осуждающе качает головой Петр, но сам улыбается. – Выпить с тобой. «Как раньше» Игорь проглатывает, Петр прав, не бывать уже ничему, как раньше. Но это ведь не значит, что совсем никакого будущего нет, верно? Они ведь сейчас старый мир ломают, чтобы новый построить, справедливый, честный, общий. – Я бы предложил тебе кофе к коньяку, но у старухи даже чай сегодня утром закончился. – И это предложение отзывается у Игоря теплом, а Петр, не замечая его заминки, почти нежно ведет пальцем по краю нашивки на плече – красной звездочке с четырьмя квадратиками под ней. – Полковник по-нашему значит… – голос его задумчивый быстро меняется на преувеличенно веселый. – 4:3 в твою пользу. Чем не повод выпить? – Хазин салютует ему бутылкой, делает глоток и передает склянку Игорю. Тот не сразу соображает, что к чему, а когда понимает ход его мыслей – смеется. Эту почти мальчишескую соревновательную игру они выдумали еще в первое общее лето. Из вредности и единодушного упрямства уговорились сравнивать у кого звание выше, у Игоря было преимущество в три года, а у Петра отец генерал и связи в Москве. – А ты? – любопытно уточняет Гром. – Капитан. Но если б не Ваше благородие, уже б полковником был. – Извиняться не стану. – насмешливо отвечает Игорь. – И не надо, зато, как в настоящей игре вышло. Думаю, на этом можно заканчивать партию. Ожидаемого траура после этих слов не повисает, несмотря на то что идея не замечать слона в комнате с каждой минутой кажется все менее жизнеспособной. Не оттого, что этот метафорический слон вытесняет их, но оттого, что заговорить о нем сейчас, ополовинив бутылку с коньяком и снова увидев в друг друге близких людей, и принять и обсудить проблему становится гораздо проще. И они обязательно обсудят, и снова не сойдутся во мнениях и будут орать и ругаться до хрипоты, и обязательно что-нибудь решат. Но не сегодня. Гром привстает с кресла и протягивает руку к маленькому свечному огоньку. – Ты чего? – зовет Петр. – Погадать хочу. Игорь подносит свечу близко-близко к его лицу, так чтобы пламя не жгло кожу, но свет ложился ровно. А когда заглядывает в глаза Хазина, то боится увидеть там лживый марафет вместо Пети – пелену галлюцинаций и ненастоящих чувств. – Так перед зеркалом ж девки гадают, – непонимающе возражает Хазин, но от свечи не отстраняется. – А глаза зеркало души, Петь. И глаза у Петра Хазина завораживающе красивые, темно-карии, глубоко магические. В них отражается и скачет задорный свечной огонек, и как тот мистический болотный из сказок с чудовищами, увлекает Игоря за собой. Огонек разжигает принесенные Громом искры внутри Петра, раздувая поленья счастливых юных дней, бесконечно дорогих обоим сердцам. И Игорь Гром видит в глубине Петиных глаз и Москву, горящую огнями, и ялтинские дачи, белеющие на холме, и самого себя.