pretence

       шаг.        слышишь, как подошва грубой тяжёлой обуви с неприятным скрипом касается пола. тот блестит, отполированный и гладкий, и ты видишь в нём своё флёртово отражение. дрожишь.        «стерва» — эхом проносится у тебя в голове, и ты злишься ещё больше, сама не зная, на кого — на себя, за то что снова облажалась, или на командира, никогда не отличающейся ангельским терпением, за излишнюю строгость; сжимаешь кулаки в перчатках ещё сильнее — так, что короткие ногти сильно впиваются в кожу, оставляя отпечатки полумесяцев на маленьких ладонях даже через плотную ткань. боль совсем незначительная, и ты готова отдать всё, чтобы прочувствовать её сильнее — настолько не хочешь верить, что всё это происходит с тобой на самом деле и это не просто сон.       мысли путаются в клубок, не дают нормально вздохнуть, кружат голову, мешают думать — но ты продолжаешь идти по сраному коридору сраного корабля-черепа, вздрагивая каждый раз от своих собственных шагов и скрипа флёртовых тяжёлых ботинок.        коридоров тут сотни, комнат и камер тысячи, и, казалось бы, как не пытайся, никогда не запомнишь их расположения. но ты запоминаешь. и каждый раз, проходя здесь, ты, флёрт возьми, прекрасно знаешь, куда и зачем направляешься. руки всё ещё дрожат, даже когда ты появляешься здесь в тысячный раз.       ты идёшь, идёшь, о, Броже, всё ещё идёшь. расстояние кажется бесконечным, простирающимся на сотни тысяч световых лет, хотя ты уверена, что идти ещё не больше сотни метров. время тянется медленно, ты считаешь его с секундной точностью до прибытия, а руки твои дрожат, так дрожат, что ты кажешься сейчас особенно беззащитной и беспомощной.       но никто не видит тебя. в этом секторе ни одного дозора, и даже ни одной Ванды и Сильвера здесь нет. «и это очень, флёрт его дери, плохо», думаешь ты, пытаясь отделаться от пугающего осознания того, что никто не придёт тебе на помощь. а помощь определённо будет нужна.        когда ты, наконец, добираешься до рубки, ты абсолютно уверена в том, что сейчас умрёшь. упадёшь в обморок от волнения и разобьёшь голову вдребезги об этот сияющий пол, или тебя убьёт то, что терпеливо ждёт сейчас за дверью — неважно как, но липкое тревожное чувство страха всё же ползёт по тебе, скручивает внутренности бантиком, сковывает сильнее. тебя тошнит.        неуверенно стучишь по панели двери, через секунду уже отъехавшей в сторону (поначалу тебя так привлекала высокая технологичность этого корабля) и, понимая, что пути назад нет, медленными шажками входишь внутрь.       чувство страха усиливается, потому как за дверью оказывается кое-что пострашнее самой смерти. ты робко поднимаешь взгляд, и перед глазами в бликах приглушённой подсветки с панелей управления многочисленных компьютеров видишь Её.       командир стоит прямо. как и всегда, её осанка идеальна, узкие плечи гордо и чуть грозно расправлены. руки в точно таких же, как и у тебя перчатках сложены за спиной. ты знаешь это, потому что, собственно, так она и стоит, развернувшись лицом к холодному свечению экранов, не удостаивая тебя и каплей внимания. скромно кашляешь, чуть громче, чем нужно было, но она всё же оборачивается через острое угловатое плечо, холодно смотрит на тебя. хмурится, и морщинка между бровями явно проседает на бледном уставшем лице.        — вы хотели видеть меня, мэм? — знаешь, что она и под дулом пистолета имени твоего не вспомнит. всё же не понимаешь, почему позвала конкретно тебя, тебя, из толпы таких же одинаковых и одинаково провинившихся солдат, которая для командира сливалась одной большой чёрно-красной, как расцветка ищеечьей формы, массой. снова морщина между бровями и прищур целого глаза.        — подойди, — в голосе сталь, во взгляде весь холод бескрайнего жуткого космоса. внутри снова всё вяжется узлами и тревога не выпускает из своих цепких лап ни на секунду. послушно подходишь, потому что знаешь, она любит послушных.        ожидаешь чего угодно — гневную истерическую тираду (которые ищейки, кстати, выслушивают с завидной регулярностью), оскорбления и колкости, удар и даже выстрел из бластера. и окончательно теряешь дар речи, когда до тебя доносится мягкое:        — Эри, — ты боишься даже шелохнуться, не то что сказать командующей, что зовут тебя совершенно по-другому. она видит ступор и реагирует на удивление спокойно.        — неправильно? — ты в абсолютном шоке, тело не слушается, голос ломается, но ты знаешь, как её раздражает нерасторопность и неимоверным усилием воли выдавливаешь из себя дрожащее «Бэрри».        — да, прости, голова кругом, — слегка потёрла висок; ты смотришь на неё, и в глазах полный ужас постепенно сменяется полным недоумением. она тоже смотрит, но не так, как обычно — без строгости или насмешки в суровом взгляде, смотрит спокойно и нормально, даже слишком нормально для кого-то вроде неё. ты молчишь, и это молчание становится для тебя невыносимым, и ты уже сходишь с ума от того, как медленно здесь течёт время, но прежде чем успеваешь открыть рот, она вдруг произносит:        — сегодня ты была отвратительна, ты и сама это знаешь, — когда она говорит так тихо и вкрадчиво, её привычно-высокий звонкий голос мёдом растекается в твоих ушах. — впрочем… я позвала тебя для другого.        с самого прибытия стоя у входа, ты не сразу соображаешь, что командующая оказывается рядом с тобой.        — сколько ты на корабле? месяцев шесть? — ты киваешь, и абсолютно неважно, что ты горбатишься здесь во имя леди Хейт уже три флёртовых года.       она так близко.        — знаешь, ты… — подходит ближе. кладёт прохладную ладонь на плечо. когда она успела снять перчатки?        — особенная, — командир ниже ростом, она худая и миниатюрная, смотрит на тебя снизу вверх. но это не мешает ей полностью овладеть тобой.       «чёрт» — думаешь ты, когда её ладонь медленно и удивительно нежно касается твоего лица — оно горит и пылает от жара, от напряжения, от всей этой флёртовой ситуации. «нужно остановить это» — проносится у тебя в голове. но ты не в силах останавливаться.        — такая красивая, — тонкие холодные пальцы чертят узоры на твоём лице, касаются ласково и аккуратно — ты не знала, что командир так умеет, и ты, о Броже правый, даже и не предполагала, что когда-либо ощутишь эти прикосновения на себе.       тебе кажется, что всё это сон. вот сейчас прозвенит будильник и ты проснёшься. проснутся и соседки по казарме, проснётся весь корабль, весь мир, и это наваждение исчезнет. но сладкий туман, окутавший тебя, не исчезает, и дымка перед твоими глазами не рассеивается. ты растерянно смотришь прямо в глаза Ей, обычно холодной и недоступной, и такой близкой сейчас…       твои мысли улетучиваются куда-то очень далеко и самой незначительной из них оказывается та, что вы обе женщины. вообще на корабле, где двадцать четыре часа в сутки приходилось находиться исключительно с девушками, вопрос секса и каких-либо отношений решался достаточно просто: кто-то ждал возможности выбить себе отгул и заняться личными делами в личное время, а кто-то не терял времени зря и снимал напряжение, которого на этой работе было пруд пруди, незамысловатым и всем известным способом с помощью друг друга. тебе, и до этого не особо уделявшей время личной жизни, осознать и принять свою ориентацию было проще простого. безусловно, тебя окружало много девушек, но ко всем ты относилась как к коллегам или подругам, поэтому вопрос, как и какое-либо влечение, отпал сам собой.        и только сейчас, разглядывая ближе, ты поняла, что командир была очень красива. она выглядела хрупкой, с крошечной и тонкой фигуркой, узкой талией и маленькой грудью. её тело было чертовски горячо, но внешность, в противовес, леденила и остужала. она, как и все остальные дозоры, для удобства носила короткие волосы — чёрные, гладкие и всегда аккуратно причёсанные. ты медленно протянула к ним руку — довольно жёсткие — впервые за всё время ты шевельнулась, и это не укрылось от зоркого глаза командующей. второй, навсегда скрытый за повязкой, никто никогда не видел. ты осмелела и даже подумала, что она даст тебе взглянуть на него — адреналин кипятил твою кровь, она дико бурлила в стенках черепа, настолько, что ты слышала её гулкий шум в ушах.        из дурманящего полусна тебя выбил палец на губах; до этого тебе казалось, что сердце больше не выдержит этой пытки, вырвется из груди и тогда ты точно умрёшь, но когда лицо командира оказалось совсем рядом с твоим, ты действительно захотела умереть — это было слишком хорошо, чтобы быть правдой, и если это всё-таки сон, лучше ты и правда умрёшь, чем всё это окажется лишь наваждением воспалённого сознания.        смерть ты решила отложить на попозже: губы, холодные и чуть шершавые от постоянного покусывания (у командира нервная работа) накрыли твои, такие же горящие, как и всё лицо, как всё твоё тело, и внутри тебя взорвались тысячи фейерверков. радость, паника, тревога, возбуждение — всё это слилось в какую-то дикую агонию эмоций, которая кружила тебя, выше и выше, сильнее и сильнее… в помешательстве, ты прижала её к себе, такую маленькую, Броже, какая она сейчас маленькая… и страсть завладела тобой полностью. эйфория вскружила голову, и ты готова была на всё ради неё, лишь бы это продолжалось, лишь бы она целовала тебя так жарко и горячо, как сейчас…       но она отстранилась, глубоко вдохнув слегка пыльный, но всё ещё прохладный воздух.        — я люблю тебя, — мёдом; ты почти плакала. она коснулась ещё раз лица, поглаживая щёку. в полумраке её скулы сверкнули, и она, так же спокойно, как и в начале разговора, улыбнулась и её голос сладко стекал по твоим ушам.        — оставим этот маленький секрет между нами, — улыбка, акулья и слегка опасная — всеобъемлющая, поглощающая радость охватила тебя полностью, ты уже не разбирала — жемчужно блеснула тебе напоследок и плавно ускользнула в направлении к выходу.        — увидимся завтра, — услышала ты, и, когда дверь закрылась с характерным электронным писком, ты опустилась на холодный пол, прямо к проводам, и, чувствуя, как дрожит от пережитого твоё тело, ещё долго тряслась там совсем одна, прокручивая всё в памяти снова и снова.        больше вы не виделись.

***

      в воздухе ничего кроме пыли. казалось, на этой планете дожди идут круглый год, но ты ощущаешь только сухость. тебя бросает в жар.        лицом ты чувствуешь влажную землю, немного утренней росы и очень много чьей-то крови. ты не уверена, твоя она или чужая — впрочем, тебе уже всё равно. вокруг тишина, но и она оглушает тебя, с давящей болью отдаваясь в виски, больно ударяя по ним словно отбойным молотком. ты не знаешь, сколько уже лежишь здесь, час, два, а может, и целый день. остаток твоего отряда — или, точнее, его ошмётки, валяются где-то неподалёку, и ты даже видишь их немного боковым зрением. ты не знаешь, придут ли за тобой. ты не знаешь, хочешь ли, чтобы за тобой приходили. ног не чувствуешь — чем-то придавило, а затем отшвырнуло сюда. хочется кричать, но в горле пересохло, тебе жарко, так жарко, что ты готова умолять добить тебя и освободить уже от страданий.       ты знала, что так будет. всегда знала. в армии ведь всегда так — солдаты умирают в сражениях, и их заменяют другими. для тебя это не было новостью, но понимать, что ты умираешь, всё равно было странно.       ты пролежала здесь ещё минут тридцать, когда начались уже первые галлюцинации и тебе показалось, что ты слышишь голоса. её голос. но сейчас он совсем не такой, каким был тогда, в ту ночь, и каким был ещё не раз в твоих фантазиях.        и вдруг ты резко распахиваешь глаза — тебе не кажется, это действительно она! звенящий в ушах, высокий, до боли знакомый голос, отдающий команды — они приближаются прямо сюда, они заберут тебя отсюда…        и ты ждёшь, пытаясь успокоить бешено стучащее сердце.        и оно со свистом проваливается куда-то на дно, в самый низ твоего тела, когда ты видишь её над своей головой, холодную и скучающую.        — сегодня ты была отвратительна, — недовольно кидает она, даже не смотря на тебя. хочется рыдать от боли и бессилия, но ты с трудом спрашиваешь.        — зачем?        она смотрит прямо тебе в глаза, но не торопится отвечать.        — зачем вы сделали это тогда… той ночью? — слова даются тебе с трудом, ты кашляешь, кровь сгустками наполняет горло.        — мне было скучно, — бесцветно кидает Пиперс и, бегло окидывая поле боя скептическим взглядом, разворачивается и уходит. ты слышишь, как шумно её тяжёлые ботинки шлёпают о землю.        как оглушённая, ты лежишь, не в силах двинуться. боль противными язвами жалит тебя со всех сторон.        темнота заволакивает постепенно. уже проваливаясь в вечный сон, ты вспоминаешь рубку, губы на твоих губах и акулью улыбку. и тебе наконец хорошо.