Грязные лапки

Ваня не хотел его пускать к себе. Тот трезвонил второй час, крича, что он уйдёт в том случае, если к нему спустится красотка с четвёртого этажа. Красотка ещё на прошлых выходных уехала на Бали со своим парнем. Серёжа это знает и специально стучит громче. Заёбывает, знает, что Ваня не выдержит и скорее разобьёт дверь к чертям, чем откроет. Тогда у Серёжи появится шанс влететь внутрь в щель между дверью и стройным телом. Ваня не хочет его впускать. Этого паршивца видеть не хотелось ради собственного блага. Его большое, грязное тело в этой квартире, как реклама Макдональдса на стенах Лувра — крайне отвратительно. У Вани полы чистые, аж блестят, диван заправлен пледом, а кухня вымыта сверху донизу. Идеально. Нет никакого желания нарушать этот порядок и впускать на его полы мокрого, грязного щенка, который своими лапками оставит чёрно-серые следы. Нет уж. Пусть уже сидит там, на лестничной площадке, где ему самое место. Там окна закрыты, хоть и полы холодные. Такие холодные, что может отмёрзнуть хвост. Очень холодные — можно заболеть. Такие холодные... одинокие. Чёрт бы его побрал! Ваня крадётся к двери и прислушивается, что происходит снаружи. Серёжа за дверью поёт какую-то песню из тиктока, Ваня улавливает мотив, но не может точно сказать, как она называется. Но она характеризуется точно с Сергеем, с его немытым лицом и потрескавшимися губами. Ваня кривится от этого сравнения и прижимается к двери ухом, чтобы услышать голос друга. Тот, вроде бы, пьяный, может немного, но всё же. И Ваня давно понял, когда Жожо берёт в рот алкоголь (в рот он берёт много чего), то всегда впадает в жёсткий депрессняк. У Вани такое в последний раз было, когда он услышал эндинг последнего сезона Атаки титанов, и прекрасно понимает, что с Серёжей сейчас происходит. Ему грустно, может он даже собрал лужицу слёз под собой, чтобы не было так холодно. Чёртова жалость душит, но за чистые полы всё равно страшнее. Но полы ведь можно всегда отмыть заново, а вот грусть обычной шваброй не сведёшь. Жожо сидит на коврике под дверью и вертит разряженный побитый телефон. Он такой грустный, что Ване становится стыдно за то, что он не впустил его раньше. Ваня ещё мнётся какое-то время на месте, размышляя, будет ли это хорошей идеей впустить его. Серёга — ебнутый, а эта квартира ебнутых не выносит. Почесав затылок и прокляв всё на этой земле, он поворачивает ключ и резко открывает дверь, чтобы обязательно стукнуть по этой кудрявой собаке. Жожо шипит на удар, прилетевший ему в спину, а в глазах обиды размеров в океан, и Ваня краснеет, что не открыл раньше. От Серёжи воняет перегаром, невкусными сигаретами и подвальной сыростью. И Ваня невзначай задаётся вопросом, откуда оно вылезло и как сюда попало. Но подумать времени не остаётся, так как кучерявый кряхтит и поднимается, про себя тихо возмущаясь. — Я думал тебя нет, — звучит обидчиво, и Ваня кусает губу и строит из себя непонимание. — Я думал ты с девушкой, — печали в голосе, как Эйфелева Башня. «С тобой попробуй её заведи», — про себя хмыкает Ваня, но неприступность строить не перестаёт. Он — Брестская крепость, хер пробьёшь. Но он знает, что виноват, но не признаёт это, потому что горделивый павлин в нём с рождения. Скажет, что спал или был в наушниках, придумать отговорку не так уже и сложно. — Меня не было дома. Блять, дебил. Ваня мысленно хлопает себя по лбу, ведь как можно было так облажаться. Уровень его смущения вспыхивает малиновым на щеках и на шее, и он надеется, что Серёжа слишком пьяный, чтобы это заметить. Но Сергей выдавливает из себя слабую улыбку, а в глазах чёткое — не верю. — Ты такая врушка, — Ваня не знает, что на это ответить, и продолжает стоять неподвижно, всматриваясь в пьяные глаза напротив. — Впустишь погреться? Жожо трясёт бутылкой водки и пачкой мюсли (что, блять?), ожидая приглашения, и Ваня ничего не может сделать, кроме того как отойти в сторону. Ладно. Сегодня он позволит себе впустить брошенного щенка на порог, но лишь в этот раз. Нельзя приучать собак к кровати, иначе они постоянно будут запрыгивать на неё. — Вот это у тебя комбо. Мюсли и водка. Жожо смеётся, кидая куртку на порог и оставляя там мокрые насквозь кроссовки. Отпечатки его ног остаются на полу серо-малиновым, и Ваня закусывает губу. Не от жалости к полам, а к этим одиноким мокрым пятнышкам, которые совсем не вписываются в интерьер этой квартиры. Неприятное чувство кусает за грудь, и Ваня поспешно вешает Серёжину куртку на вешалку, а кроссовки ставит на батарею. — Водка в феврале лучше любой батареи, — хмыкает Жожо, из-под ресниц наблюдая за растерянными действиями друга. — И я начал худеть. — Но жрать сырые мюсли не выход, — Ваня кидает на распакованную пачку взгляд, а потом переводит взгляд на Сергея. Тот в ответ как-то побито улыбается и прислоняется к стене, чтобы не потерять равновесие на ровном месте. — Поэтому я пришёл к тебе попросить кипяточку, а то водка греет только изнутри. Ваня удивлённо на него вылупился. — Чел, не говори, что ты залил мюсли водкой и попытался это сожрать? Жожо загадочно улыбнулся и пожал плечами, на что Ваня всё замечательно понял и прошипел тихое: «Долбоёб». — Проходи, — шепчет Ваня, убегая на кухню, чтобы побыстрее поставить чайник. Чёрт, зачем он его впустил, для чего эти лишние хлопоты? Он хотел отдохнуть сегодня, посмотреть вышедшую серию Атаки титанов в озвучке Студийной банды, выпить банку Доктора Пеппера и проснуться уже утром, в холодной и одинокой кровати. Он к такому привык, зачем отучиваться от этого? Его однообразный вечер был похож на предыдущий, и это никого не волновало, пока в его жизни не появился Сергей. Теперь засыпать ровно в двенадцать не было желания, а просыпаться уже хотелось в тепле, чтобы в глазах прыгало солнышко. Этот парень... Он его вымучивает, раздражает и чем-то всё-таки цепляет. Чем? Это уже вопросы не ко мне, а к Ване, который продолжает считать, что чистые полы лучше грязных лапок. Ваня проклинает себя. Он думает насчёт того, холодно ли Серёже сейчас на его полах, может, дать ему сухие носки? Да пошёл он. Не мальчик, может и потерпеть. Ваня бежит за новой парой носков. Там ещё пингвинчики, милые очень-очень. А чудо мокрое-мокрое сидит на краешке дивана, потому что знает, как Ваня педантично относится к своим вещам. Серёжа обнимает пакет с мюсли, как самое ценное, что у него осталось, но к водке не притрагивается, потому что уже стало тепло. У Вани всегда тепло. Жожо к этому никак не может привыкнуть и улыбается краешком губ, когда видит в поле своего зрения этого волшебного парня. Ваня его феечка, только без крылышек, а с носками в руках и щеками красными, как Боска Розе в бокале. Хочется его поцеловать. Такого красивого, милого, волшебного. Жожо кусает губу. — Возьми, а то ты своими лапками пооставлял мне следов, — маска безразличия, а в сердце дрожат слёзы и блестят глаза, словно в аниме. — Ты такой заботливый, Ванечка, — одно лишь действие, один подарок — Жожо влюбляется в свою фею уже в сотый раз. — Спасибо. Ваня убегает на кухню, потому что не может выдержать этого пьяного, пылкого взгляда. У него ноги подкашиваются, а в горле ком жареного сахара — карамели. Давно он такого не испытывал, и это так необычно, что мурашки играют в салки от ладоней до лопаток. Может Серёже и холодно внутри, но снаружи — он лавовая магма, плазма фотосферы на Солнце, о которую Ваня обжигается. Эти ожоги — ненормальные, но Ване так не хочется думать о чём-то, что плевать, похуй на всё. Если он мазохист — пусть так. Но с Серёжей по-другому всё равно никак. Ваня уставился в одну точку, ожидая, пока закипит чайник, и не заметил, как Сергей вошёл на кухню. На кухне было холоднее до того, как сюда зашёл кудрявый, и это вновь доказывает, что он заменяет солнце в феврале. Серёжа подходит ближе и кладёт руки на талию Вани, прижимаясь к нему ближе, плотнее, чтобы было ещё горячее. От этого Ваня вздрагивает, но не отходит, а только лишь испуганно бросает взгляд назад, сталкиваясь с кучерявой, сальной макушкой. Жар распространяется по телу Вани со скоростью солнечных взрывов. — Что ты ко мне присосался, — у Вани голос дрожит, а уши горят, как будто их подожгли. — Отвали. Жожо на это не реагирует и трётся носом о спину друга, мурлычет что-то нечленораздельное и только сильнее жмётся. Его прикосновения плавят металл и кожу Вани, покрывая ожогами второй степени. Пузыри лопаются, как только Серёжа оставляет поцелуй у основания чужой шеи. Бабочки у обоих пытаются взять золото на их сердечных играх. Сергей — влюблённый дурак и уже два дня спит в подвальном помещении в доме у Вани, чтобы быть хотя бы так ближе к нему. А Ваня про это не знает и сжимает по ночам подушку, чтобы было теплее. Один любит слишком сильно, а другой пока боится это признать. — Вань, ты такой тёплый, как трубы в подвале, — Жожо трётся носом о пушистые волосы, губами иногда дотрагиваясь раскрасневшейся шеи. — У тебя такие сравнения, что аж противно, — у Вани сердечко колотится, как зубы от мороза, но вместо снега у них — температура выше тридцати шести. — За это ты меня и любишь. Серёжа лезет к нему под футболку, и ладони у него такие горячие, что вновь остаётся ожоговый отпечаток руки. — Ненавижу. — Любишь. Ване так хочется сказать «борщ». Но ведь, блять, борща совсем не хочется. Ваня резко разворачивается и упирается руками в столешницу, сверху вниз смотря на довольное лицо щенка, которого как будто только что покормили вкусняшкой. — Нет. — А вот и да, — Серёжа тянется к его лицу за поцелуем, но Ваня отворачивается. Внизу он видит носочки с пингвинами, и сразу становится невероятно спокойно. — Чайник скоро закипит, иди заливай свои мюсли, — Ваня не отходит — не хочет, но прятать бегающий взгляд ему всё же удаётся. — Не хочу мюсли, — сердечно тянет Серёжа и убирает длинную чёлку Вани набок. — Хочу... «Тебя», — договаривает в самые губы, почти неслышно. Целует медленно, танцующе, аккуратно, чтобы не спугнуть. Его щёки такие же красные, как и Ванины, но губы смелые, колючие. Ваня не собирается отвечать на поцелуй, он просто пытается запомнить этот момент, эти шершавые губы, щетинистый подбородок. Почему-то на душе становится так хорошо, что Ваня борется с желанием обнять Серёжу и прижать его тело к своему. Но он отстраняется и упирается ладонями в грудь друга. — Борщ, — нихера это не борщ, просто захотелось ему повыебываться, все мы это знаем. — Мюсли. Сергей не позволяет отстраниться и вновь целует, обнимает, греет руки о кожу Вани. И это кажется таким правильным, обычным, что Серёжа думает остаться здесь на ночь, хоть на коврике у порога, хоть на балконе. Ваня наверняка впустит, ведь он подарил ему носки и даже делится кипятком. А ещё губами. Мягкими, пухлыми, ягодными такими. Жожо влюбился до отвала бошки, до того, что стоит только на этого парня, так сильно, что он не может находиться от него дальше третьего этажа. Чайник неожиданно закипел. — Можно мне остаться? — у Серёжи глаза пьяненькие, затуманенные, и хоть он похож на обдолбыша, Ваня выключает чайник и говорит: — Только спать будешь на полу, где наследил. Ваня смущён до чёртиков, но за чёлкой этого не видно, как и не видно довольной улыбки Жожо, спрятанной в плече друга. Потом Ваня всё равно заставил его вымыть все лапки, оставшиеся на его когда-то чистых полах.

The End.