Кинцуги

Первый раз вышел грубым и беспорядочным, а Виктор был не в силах отвести глаз от Юри. От того пьяного мужчины, от чувственной бестии, которая, казалось, воплотилась из самого его прекрасного кошмара, соблазнительная, словно раскалённая лава. Ей невозможно было сопротивляться. Банкет Гран-при, вихрь из танцев и дорогого шампанского, пузырящегося на языке. Карусель, что совершала оборот за оборотом, пока голова Виктора не начала кружиться. Юри — такой грустный, а потом такой пьяный, а затем столь бурно счастливый, что в него несложно было влюбиться настолько же сильно, насколько Виктор любит его сейчас. Теперь вкус шампанского заменяет горьковатый привкус кофе. Барселона, город абстрактного искусства, отражает самую суть Юри — стоит узнать хоть часть, сразу желаешь открыть и остальное, идти всё дальше и дальше, ни на секунду не теряя интереса. Потому что всегда можно увидеть что-то новое, открыть, в который раз влюбиться. Рот Юри нежен, податлив и совсем не стремится доминировать, как год назад. Ох, сколько же произошло за год. Пелена пьяного угара сошла, освободив место для чего-то намного более одухотворенного. Первый раз вышел грубым и беспорядочным, второй же — аккуратным и медленным. Юри вновь творит музыку своим телом, выгибая спину под рукой Виктора, притягивающей ближе. Виктору необходимо почувствовать нежность кожи под кончиками пальцев, как она покрывается мурашками, когда он тихо шепчет всевозможным богам, готовым услышать, — вон оно, и это правильно. Это и есть любовь, которую он всегда ждал. Как примеряет профессиональный скрипач смычок на струны скрипки, так он кладёт ладонь на щеку Юри, широко разведя пальцы. Это правильно. — Виктор, Виктор, — шепчет Юри в его рот. Сейчас трезвый Юри, с ясной головой, нервничает и дрожит в его руках. Золото на пальце Виктора, неизменное тепло на коже, блестит напоминанием о прошедшем годе. Никифорову интересно, согрелось ли тоже кольцо, которое носит Юри. Есть только один способ это проверить. Первая ночь, наполненная пьяными поцелуями и скользящими по телу ладонями, всегда будет тем моментом, когда Виктор впервые влюбился в Юри — пьяного, громкого, качающегося на краю сумасшествия. С полным желания взором Юри схватил его за галстук и притянул к себе, пока не уткнулся лицом в изгиб плеча. Виктор чувствовал запах одеколона — яркую восточную остроту с ноткой леса и чего-то, напоминающего о льде. Невинный подтон, скрытый под мускусом оголенной и необузданной сексуальности. На шатающихся ногах они прошли через бальный зал, где развернулся банкет, грозя столкнуть любого, кто захотел бы им помешать. Если бы Виктор не был столь опьянен шампанским и Юри, он бы заметил возмущенные взгляды, которые на них кидали некоторые снобы-фигуристы. В конце концов, Виктор всё-таки не промчался сквозь толпу, крепко сжимая в одной руке руку соперника, а в другой — бутылку со сладким шипящим алкоголем. Что бы сказали фанаты? Что бы написали в газетах? Но Юри заразительно смеялся, вальсировал легко на волнах своего опьянения, и Виктору хотелось последовать за ним, неважно, куда. Поэтому, когда Юри остановился на полпути к выходу из зала, выхватил бокал прямо у незнакомой девушки из руки, опрокинул содержимое в себя и с гордостью протянул его обратно, Виктор мог только засмеяться. И Виктор Никифоров определенно не перестал смеяться, пока они не оказались в лифте, а Юри не подался к нему, сталкивая вместе их губы, зубы, носы. Он пропустил тёмные пряди между пальцев, когда тёплые губы Юри напали на его горло. Хватка на галстуке усилилась, Юри с силой потянул за ткань, и Виктор упал спиной на кровать — кровать Юри, и даже не пытался этому противостоять. Этот человек… Смесь дикой страсти и чувства абсолютной новизны. Виктор мог перебрать миллионы любовников, но так и не испытать нечто по имени Кацуки Юри. Пылкого, искреннего, неудержимого и идеального. Это было правильно. Юри вскидывает бёдра навстречу Виктору, когда тот приподнимает его рубашку, желая ощутить больше плоти под своими ладонями. Ему не хочется сдвигать их, но в то же время хочется зацеловать каждый возможный сантиметр кожи. Он ждал целый год, и сейчас лишь теплота ладоней Юри — якорь, что удерживает его от падения в полное безумие. — Ты не помнишь этого, Юри? — спрашивает, и ему трудно скрыть разочарование… поначалу. Их первая ночь страсти, вскрики Юри, мольба, нужда: весь год прошел в воспоминаниях одной ночи. Виктор никогда не захотел бы вновь почувствовать, как тепло Юри крадут у него. — Прости, — шепчет Кацуки. — Помню лишь некоторые куски. Куски. Юри разбивает Виктора на сотню кусочков, а затем берёт лак и склеивает их воедино, осыпая золотой пудрой. Такой же золотой, как обручи вокруг их пальцев, сияющие в полутьме. Золотой, как покрывало на кровати в отеле. Юри нетерпелив. Он уже успел завалить Виктора на спину, большинство его одежды осталось лежать несчастной кучкой где-то на полу Галы. Виктору оставалось лишь понадеяться, что Челестино достаточно вежлив и не ворвется в их номер, чтобы вернуть вещи хозяину. Встать между ним и Юри этой ночью не смог бы даже Бог. Или между Юри и ним? Определенно Кацуки был тем, кто взял контроль, а Виктор только рад дать ему всё, что он захочет. Виктор не совсем представлял, каково любить. У него был преданный фанклуб, Маккачин, Яков, даже некоторые другие фигуристы вместе с перечнем любовников, обычных и потенциальных. Но ни для кого из них он не был готов свернуть горы. С Юри по-другому. Юри — пылающий костёр в холодную ночь. С осторожностью большие пальцы Виктора выталкивают из петель пуговицы на его рубашке. Их рты заняты, Виктор на краю сознания задумывается, захочется ли ему когда-либо снова дышать. — Не извиняйся. Он уже смирился: жало вынули, ранка зажила, оставив сладкое-сладкое воспоминание. Если Юри не может вспомнить первый раз, когда они занимались любовью, Виктору просто нужно дать ему новые воспоминания. А тот вечер останется только ему одному, он сохранит его и будет лелеять в памяти за них обоих. Без спешки Виктор снимает с Юри одежду, оглаживая каждый мускул и сустав. Замечает, как покраснело его лицо, и сам с трудом скрывает свое собственное возбуждение, твёрдое и жаркое между ног. Только это Виктора не волнует, ведь ему дали возможность, которой прежде не было ни у кого, — он может взять мужчину, которого любит, впервые во второй раз. Собрать воедино кусочки в нечто не только более крепкое, но и более прекрасное. Это Юри, из-за которого он однажды потерял голову, не понимает, что делает. Возится с одноразовым пакетиком смазки, со смехом вводит внутрь себя пальцы. Это тот же Юри, стоило Виктору приласкать его налившийся член, закусил губу, наблюдая, как смазка оставляет влажную дорожку на его животе. Даже пьяный, еле стоящий на ногах, неуверенный, Юри уже разрывал Виктора на части. А в мгновение, когда Юри, пьяно проведя пальцами по рту и подбородку Виктора, опустился на его член, Никифоров понял, что этому мужчине предназначено расколоть его защиту, корку, защищавшую его от внешнего мира. Нет. Его не раскалывали, не разбирали. Его раскурочивали. — Виктор, пожалуйста. Умоляет больше не медлить и всё, о чем Виктор может думать, это то, как Юри приподнимает ногу, раскрывая всего себя. И почему ему так трудно поверить словам Виктора, что он идеален? Что он тот, кто он есть, и Виктору не нужен никто другой, не нужно ничего другого. Юри не видит себя глазами Виктора. Если бы он мог, его бы озарило. Он бы наконец понял, почему никто не нужен больше. Ни другой человек, ни любовник, даже полет на льду во время выступления. Нет, Виктору нужно только это. Только это. Ему не хочется упускать момент, и он тянется к лубриканту, растирает жидкость между пальцев и дует на неё, пока та не нагреется до температуры его тела. Можно подумать, это глупо, но он хочет сделать всё идеально или, по крайней мере, настолько хорошо, насколько в его силах. Он выжидает, пока в сознании навечно не запечатлится картина того, как глаза Юри расширяются, лицо немного кривится, ноздри втягивают воздух, когда он медленно вводит пальцы по одному внутрь. Виктору известно — Юри делал это с собой раньше, он сам делал такое с Юри, но на этом всё. Никто больше не трогал эту самую сокровенную часть Юри, и с волной тепла, приливающей прямо к всё больше натягивающимся штанам, Виктор понимает, что хочет больше. — Виктор, боже, Виктор. Юри сжал Виктора внутри себя сильнее, поднимая бедра вверх с небольшим шлепком. Никифоров не чувствует ничего, кроме веса чужого тела на бедрах, двух широко разведенных ног, упирающихся коленями в его талию для опоры. Ощущает руку Юри на своей груди, пока другая сжимает простыни сзади за ним. Бёдра качаются вперед, назад, Виктор видит только розовые отметины на коже Юри, которые оставляют его ногти, стоит ему сжать мягкую плоть бёдер в руках. — Я люблю тебя. Виктор торопливо избавляется от штанов, к несчастью портя лампу неподалеку, когда случайно задеваёт её ремнем так, что оставляет трещину в керамике. — Виктор, я никуда не уйду. Обещаю. — Юри приподнимается на локтях и снимает очки, кладёт их на прикроватный столик возле разбитой лампы. Его руки дрожат, заставляя блик от кольца отпрыгнуть на стену за его головой. Сердце скачет в груди. Трудно подобрать слова, чтобы описать свои чувства. Будто та туманная ночь желания может изменить всё. Виктор Никифоров никогда не останавливался на полпути. — Юри, пожалуйста, посмотри на меня. И Юри смотрит. Смеется, соскользнув с Виктора, наклоняется вниз и, взяв в руки его лицо, оставляет дорожку жгучих поцелуев от переносицы до рта. А потом сползает ниже и ниже, пока не оказывается у члена Никифорова. Медленно снимает презерватив и с пьяной лукавой улыбкой трется носом у основания, очень мягко мажет языком по головке. Вот Юри, с высоко поднятой в воздух задницей и крепким стояком, ждущим прикосновения. Виктор мог только наблюдать, как он поднял глаза, быстро облизнув губы, перед тем как захватить ими головку, а потом вобрать всё остальное глубоко внутрь. Боже. Глубже и глубже. Виктору приходится закрыть глаза, чтобы сохранить самообладание, когда Юри, мазнув пальцами по острым скулам, тянет его ближе. Виктор кладет руки на простыни, аккуратно опуская свое тело сверху Юри так, чтобы не разрушить атмосферу момента. — Виктор, я хочу, чтобы ты… Н-н. — Кацуки тянется вперёд и захватывает губы Виктора в поцелуе. — Пожалуйста, я обещаю, что не забуду, поэтому… Займись со мной любовью, хорошо? Щёки Юри багровеют от румянца, и хотя Виктор знает, что в России влюбился в напористого выпившего мужчину, эта часть Юри важна не меньше. Ещё он знает, что это всё — один и тот же человек, и под фасадом он скрывает то, что боится показать где-либо, кроме льда. Виктор хочет увидеть, как лёд растает. Хочет, чтобы огонь пылал в Юри каждую ночь, каждый день, каждую минуту. И больше всего он хочет быть тем, кто его зажёг. Он надевает презерватив, добавляя еще несколько капель смазки и распределяя её по себе. Руки Юри сжимают простынь, часть сознания Виктора хочет назвать это милым, но на самом деле Виктору невыносимо видеть, как он волнуется. Поэтому он поднимает ногу Юри, оставляя поцелуй на колене — мягкие редкие тёмные волосы щекочут губы. Кацуки вспоминает, что ему нужно сделать несколько коротких вдохов. Виктор продолжает прижиматься губами к тому же чувствительному местечку, потому что знает, как Юри отреагировал в прошлый раз. Это не жульничество, он просто в курсе, что Юри нравится. — В-виктор, Боже. Обжигающий жар. Тепло. Юри задевает дыханием его ухо, учащенно дышит, постанывая, и так трудно сосредоточиться. Короткие движения вперед, потихоньку, дать привыкнуть к ощущениям внутри. Для Виктора это тяжело. Тот, кого он вожделел месяцами, сейчас под ним, шумно дышит, прося о большем, но нужно делать всё медленно. Юри обхватывает руками его спину, чертя ногтями узоры на коже, однако Виктор непоколебим. Даже проблеск боли не может его сбить, не сейчас. Тогда Юри не медлил. С влажным чпоком он выпустил член Виктора изо рта, перегнулся через кровать за бутылкой шампанского и сделал глоток из горла. Его глаза горели, как звезды, и Виктору повезло, что он смог сдержаться: что бы Юри подумал, если б он кончил слишком быстро? — Ты-ы знаааешь, я-мм девственник. — Юри подполз к Виктору и прижал бутылку к его рту. — Нуу… был. Ты, вроде как, забрал девственность у меняя. — Кацуки улыбнулся, обнажая зубы, будто акула, и рассмеялся. В рот, который Виктор был не в силах прикрыть от шока, влилось шампанское. Глотать было трудно, когда кто-то настолько развратный так приглашающее помахивал бёдрами. Юри отнял бутылку и с жадностью сделал ещё один глоток. Затем нащупал другой презерватив, невольно смеясь из-за неподатливости упаковки. — Трудно… открыть. Спустя мгновение раздражения и обиды он, не отрывая взгляда, передал маленький квадратный пакет Виктору, а затем вновь присосался к горлышку. — Давай, Викку…. Сделай это ты. — Вытер рот тыльной стороной ладони. — Викку, Викку. Господи, его имя срывается с уст Юри как молитва. Виктор склоняется к нему, оставляя поцелуи везде, куда может дотянуться, и прекрасно понимает, что каждый раз, когда губы встречают кожу, он влюбляется в Юри ещё больше. Как может кожа Юри Кацуки отправлять в беспамятство? Как возможно, что его, самого Виктора Никифорова, обвели вокруг маленького пальчика? Что скажут другие? Чёрт с тем, что они скажут. Юри подтянул Виктора вверх, усаживая на кровати, и осторожно устроился сверху, стараясь не причинить дискомфорта им обоим. Даже в стельку пьяный Юри мог совладать собой… вроде как. Закинул руки Виктору на плечи и наклонился вперед, позволяя тому устроиться. — Викку, ты такой тёплый. Сделай меня таким же. Ты ведь… можешь быть моим? И так Виктора отправили в нокаут. Вокруг лишь всхлипы, поцелуи, укусы в шею, пальцы, крепче впивающиеся в спину с каждым толчком. Юри — прекрасный монстр, идеально одурманенный вулкан, сжигающий всё на пути. — Викку, я люблю тебя. — Юри… Виктор протягивает руку между ними, дразнит кончиками пальцев чувствительную кожу на головке, проводя ногтем по уздечке. В тот раз, стоило Юри сделать так ему, Виктор смог только извиваться и хватать ртом воздух, судорожно пытаясь понять, как человеческое тело может реагировать на что-то с такой силой. И чувство того, как Юри ответно толкается в его руку, запуская пальцы ему в волосы и натягивая их с большей, чем надо, силой, заставляет всё закружиться. И Юри, конечно же, без конца смеялся, а Виктор не мог — нет, не может контролировать себя, оказывается на грани, когда Юри толкает его в себя глубже. С большей скоростью вбивается в дрожащие бедра и не позволяет себе достичь кульминации, пока не почувствует, как Юри накроет волнами оргазма. Как может тело иметь такую власть, как может отзвук его имени в чужих губах так непреодолимо соединить каждую его разрозненную часть воедино? Как вышло, что руки Юри, и рот, и шея стали его спасением? Виктор не помнит, что случилось дальше — их тела одновременно накрыло наслаждением, и он был уверен — всё дело в выпивке. К тому времени, как он просыпается несколько часов спустя, Юри уже нет. И Виктор, впервые в жизни он почувствовал… — Почему ты не подошел ко мне утром? Виктор проводит рукой по потной брови Юри и вниз по щеке, пока осторожно выходит. Затем завязывает использованный презерватив и кидает в мусорную корзину неподалеку. Берёт с прикроватной тумбочки салфетки и протирает живот Юри, аккуратно касаясь мягкой порозовевшей кожи между ног. Его радует, что от его касаний не уходят. — Я… Я подумал, что ты проснешься и поймешь, что не хочешь меня. Возможно поэтому, лишь увидев видео, Виктор сел на первый попавшийся рейс в Японию. То, как Юри двигался.… Это не была чистая сексуальность, не Эрос. Не та дикая ночь после финала Гран-при, когда ничего не было запрещено, и всё было выставлено напоказ. Виктор посчитал — это было обещание, память о том, что они тогда ночью разделили в пьяном откровении друг у друга в руках. То чувство радости, голода и желания. Той ночью Виктор встретил Юри Кацуки, обвитого простынями и потоками шампанского, и захотел никогда не покидать. Он встретил его вновь в Хасецу, окруженного лепестками сакуры и падающим снегом. Милого, более пугливого Юри, но всё же Юри. Сперва его поведение ранило, Виктор даже подумал, что тот притворяется застенчивым… Но теперь он знает. И всё в порядке. — Думаю, я пытался найти свой телефон… Я почти ничего не помню. Только то, что в итоге заснул на пороге номера Челестино. Виктор кивает: логично, что произошло нечто подобное, но всё равно между правдой и его собственными соображениями была некоторая нестыковка. Однако он верит Юри, потому что у него нет причины врать. Они понимают ошибки друг друга: Виктор видит, что Юри вовсе не идеален, но он — золото, скрепившее его воедино, которое создало нечто более прекрасное, чем было само. Юри идеален для Виктора. — Если бы можно было повернуть время вспять… Я бы запомнил. Я хочу помнить, как проснулся бы в твоих объятиях. Всё сложилось бы настолько по-другому, если б я помнил. Это правда. Но Виктору не жаль. Проведенные вместе с Юри месяцы поведали ему многое о человеческом духе — его духе, духе Юри. Он никогда не захочет лишиться этого знания. Никогда. Виктор опускает голову на грудь Юри, слушая стук сердца. Берёт его руку и подносит к губам, чтобы оставить поцелуй. Целует и золотой металл, прижимает к щеке. Как он и думал, тот тёплый. — Мы просто можем создать больше воспоминаний. Их первый раз был грубым и беспорядочным, их второй раз — аккуратный и медленный. Третий, четвертый, сотый раз будет таким, каким захочет Юри, потому что Виктор всегда готов разбить себя ради него и того, чего он желает. Виктор знает, что не в силах изменить себя, но он уверен — когда Юри в следующий раз зальёт своим золотом его трещины, то сделает его лучше, сильнее и оттого ближе к идеальной версии себя.