Падение

— Дрянь! — прошипел Уильям, ударив сына по щеке.       Тот болезненно согнулся, зашипев, но не спустил с расслабленного лица нахальной улыбки. Один глаз Майк плотно зажмурил, вторым же внимательно следил за Уильямом. Обычно последствия любой его выходки ограничивались побоями и криками, однако сегодня что-то было не так: в зрачках отца светилась жуткая тёмная злоба, отбрасывая густые тени под глаза.       — Ты понимаешь, как ты меня обманываешь, а? — Майк снова получает удар под дых, что выбивает из него остатки воздуха — что ты с харей такой кривой стоишь?!       Майк смотрит на отца с молочной поволокой на глазах. Мысли, плавающие в алкогольном формалине, едва складываются в стройную картину. Он глубоко вздыхает, прикладывая ладонь к вспотевшему лбу.       — Мне сегодня семнадцать, я взрослый! — едва произносит он, слизывая кровь с разбитой губы. — ты мне теперь не указ…       Он попытался зайти домой, скидывая куртку в прихожей, но отец резко схватил его за плечи, разворачивая к себе.       — Не смей уходить, когда так с тобой говорят…       — А то что? — Майк скрестил руки на груди, криво улыбаясь.       — В чём брюки испачкал? — по обыкновению резко перевёл тему Уильям, хватая его за край штанины.       — В общем тут такое дело образовалось… — Майк схватился за стену, силясь удержать мир перед глазами. Мутный разум подсказывал, что неплохо было бы довести его ещё больше. — я парней люблю больше, чем девушек.       Он самодовольно засмеялся, но резко прикрыл лицо, увидев надвигающуюся тень руки. Его схватили и чуть приподняли над полом, резко тряхнув, словно тряпичную куклу. Края рубашки жалобно затрещали, однако Майк не нашёл в себе сил вывернуться из цепкой хватки.       — Сучёныш, ты в своей жизни ничего тяжелее хера не держал, так ещё и подставляешься оказывается? — Уильям крепче сжал ткань, впиваясь ногтями в тело. — так хочешь попробовать чужой член, да?!       Он подхватил сына поудобней и понёс его наверх. Майк замотал головой, вялыми руками упираясь в его грудь. Ему удалось укусить отца за руку, всем телом извернуться и, схватившись за дверной косяк, упасть плашмя на пол. Головокружение, что он испытал в тот момент, было похоже на волнующееся море. Зубами он заскрипел от боли, словно пытаясь стереть их в крошку. Его очень быстро сгребли руки, утаскивая вверх.       — Ты чего, пап? — испуганным шёпотом спросил Майк, опьянение которого очень быстро сходило на нет.       — Да вот, хочу из тебя дурь выбить: я уже давно подозревал, что ты «из этих». Думаешь круто, модно таким быть, да?!       — Да я же пошутил! — отчаянно залепетал Майк, по-детски писклявым голосом, когда его впечатали в кровать.       Силы явно были неравны. Уильям надавил на него сверху, впечатывая в мятые простыни спину. Одна особо вредная пружина впилась под лопатку — только тогда боль отрезвила, и Майк в полной мере осознал происходящее. Собственная беспомощность напугала его до помутнения в глазах. Он забил кулаками в грудь Уильяма, область шеи — куда угодно, лишь бы отпустил! Но тот грубо перехватил руки, яростно сдавливая их.       Уильям слегка ослабил хватку, давая возможность перевернуться на спину, и резко потянул Майка к себе за бёдра, вздёргивая их вверх. Придерживая одной рукой вырывающееся тело, он провёл рукой по спине, задирая края рубашки. Кожа Майка была бледной и мягкой, словно у девушки, что сильно заводило. Уильям лишь хотел преподать ему урок, этому выродку, что ни в грош не ставит его мнение.       Майк ёрзал, сминая простыни, пытаясь ухватится за руки отца, которые он сейчас ненавидел, и проклинал — себя, этот чёртов день, когда он на свой день рождения решил немного выпить с друзьями, отца и свою идиотскую шутку! Он снова упал на локти в унизительную позу, быстро-быстро лепеча слова, то умоляя, то рассыпаясь угрозами.       — Заткнись! — грубо оборвал его Уильям, разбираясь с ремнём на штанах. — я терплю тебя каждый день последние семь лет, и ты потерпишь каких-то десять минут! Скажи «спасибо» моему милосердию.       Уильям наконец разделся по пояс. На тот момент Майк замер: борьба больше выматывала, чем приносила пользы. Почувствовав, как с него снимают штаны, он попытался сжаться, сводя ноги как можно ближе. Одна часть его сознания всё ещё не верила в происходящее, а вторая насмешливо твердила, что его сейчас действительно опустят.       Разгоряченное тело соприкоснулось с холодным воздухом комнаты. Вскоре он почувствовал, как в него входят пальцы, обдирая мягкие стенки, и Майк громко завыл, силясь выплеснуть всю боль. Ноги свело судорогой от резкой боли, он выгибался, смешно топорща пальцы.       — Ненавижу! Пусти! — громко и надрывно выкрикивал Майк, срывая голос, и крепче сжимался, пытаясь вытолкнуть инородный предмет или соскочить с пальцев.       На минуту сердце Уильяма кольнула жалость. Афтон поморщился от острого укола совести: что же он творит? Перед ним ведь родной сын! Но вспомнив поведение этой маленькой язвы, и то, как он вызывающе себя вёл, злость ужасающей волной захлестнула его с новой силой. Будет думать в следующий раз, прежде чем открыть рот.       Постепенно пальцы начинали двигаться свободней, и он, наконец, прекратил истязания. Майк бёдрами почувствовал, как об него трётся горячая головка. К разодранному криками горлу подкатила болезненная тошнота. Он чудом развернулся раскрасневшимся лицом к отцу, с мольбой глядя на него, но тот лишь подмял его под себя так, что голова уткнулась в затхлую простыню. По щеке побежала одинокая горькая слеза: сейчас он узнает, что такое настоящее насилие, о котором невозможно рассказать.       Уильям начал входить в неподатливое тело, шипя сквозь зубы — было туго. Майк не желал расслабляться до последнего, причиняя боль и себе, и ему. Его мелко трясло, когда Уильям выходит. Он подсунул руку под живот сына, с некоторой досадой обнаружив, что его член не стоит. Смешно. А чего еще можно было ожидать? Он накрыл своей ладонью ствол, сжав у основания, начиная надрачивать. Постепенно он ощутил, как начинает скользить крайняя плоть, и как влажно там становится. Майк прерывисто вздыхал от постыдной ласки, стараясь держать себя в руках, когда Уильям с силой сжался, постепенно входя. Он хотел было дать ему привыкнуть, но передумал: уж если наказывать, то жалеть не надо. Теперь будет знать, что эти дурацкие приколы и непослушание не пройдут для него даром. А сейчас он сполна насладится жаром тела.       Уильям натянул его на себя до основания, наслаждаясь хнычущим дрожащим телом. Меж ягодиц неприятно защипало, но Майк лишь упал на кровать, безутешно рыдая как тогда, когда он был ещё совсем маленьким. Каждая попытка выбраться заканчивалась унизительным шлепком, и всё что он смог сделать, это дотянуться до края кровати, потными пальцами сжимая его. Естественно ни о каком удовольствии не могло быть и речи, когда по трясущимся коленям бегут алые капельки крови. По ощущениям так, будто раздвигаются кости таза, а внутренние органы высыпаются наружу.       Оказывается, невероятно приятно ощущать, как кто-то живой мечется под тобой, умоляет отпустить, а после затихает — такие мысли заводили Уильяма, и тот, забыв о стыде и совести, вжался в его пах, усерднее двигая тазом. Слегка замедлившись, он подобрал лежащий рядом ремень и накинул его, как петлю, на шею Майку, и сдавил. Тот закашлялся, хватаясь дрожащими руками за удушку. Налюбовавшись, Уильям расслабил хватку, по-детски радуясь такой интересной идее разнообразить наказание. На шее Майка остались красные следы, и это чертовски заводило.       С каждым толчком Уильям проникал глубже, доходя до основания. Чувствуя скорую разрядку, он ускорил темп, сжимая руками края ремня и натягивая его каждый раз, когда его накрывало удовольствие. Он ощущал, что еще пару толчков, и он кончит, но не выходил, нет! Напротив, крепче сжимая бёдра, Уильям намеревался кончить ему внутрь — это мерзко, крайне унизительно, то, что надо для наказания.       Полузадушенный Майк ощутил, как пульсирует в нём член. Он попытался отстраниться, жестами умоляя не делать этого, но через пару секунд горячая жидкость залила его изнутри, а колечко мышц предательски запульсировало, проталкивая сперму дальше.       Наконец Уильям отпустил его, откинувшись рядом. — Надеюсь, я в ближайшее время не услышу от тебя непослушания? — ехидно спросил он, довольный собой.       Майк ничего не ответил, как это бывало обычно. Он лишь отполз в сторону, стараясь натянуть брюки на влажное тело под ироничные комментарии отца. Это было так мерзко, так унизительно, так…       Майк проснулся в своей постели весь взмокший. Судорожно дыша, он скинул с себя тонкое одеяло, край которого плотно обмотался вокруг шеи и, видимо, душил его всё это время. В комнате стояла невероятная духота — такая, что пересохло горло до сухого шершавого языка. Всё произошедшее что? Сон? Майк присел на край кровати, ощущая, как раскалывается голова, а припухшие веки словно намазаны клеем. На щеках остались мокрые дорожки — это значит, что он…плакал.       Неожиданно дверь в комнату открылась. На пороге стоял отец, взирая на сына мрачным взглядом глаз с красными сосудиками.       — Выспался? — сухо поинтересовался он, смахивая волосы с лба.       — Что произошло? — тихо спросил Майк, губы которого начинали дрожать.       — Ты приперся вчера домой пьяным, и видимо словил алкогольное отравление. — Уильям устало потёр переносицу. — Я тебя ждал-ждал. Нормально тебе, такой праздник? Я от тебя вчера не отходил целый вечер…       События сна постепенно начинали проясняться в голове Майка, и его точно молния прошибла. Казалось, будто он одновременно читал эту историю и учавствовал в ней, но это было мерзко, и лучше бы он этого не вспоминал. Отец столько хорошего для него сделал, а этот мерзкий сон… Как он вообще мог прийти к нему в голову?! Майк буквально сгорал со стыда, не в силах поднять глаза на Уильяма.       — Что у тебя? Голова болит? — смягчившись спросил Уильям, подходя ближе.       Казалось, что сил плакать после пережитого уже нет, но Майк разрыдался с новой силой. Всё смешалось: отвращение к себе, страх перед кошмаром, жуткий стыд, въедливая жалость. Болезненно трясясь, он смахивал поток горьких слёз кулаком.       Уильям отшатнулся. На свои слова он ожидал любой реакции — раздражения, благодарности, даже гнева, но не слезливой истерики.       — Ты что, с ума сошел? — первое, что пришло в голову, спросил он, но не увидел никакой реакции, добавил. — я не злюсь уже. Думаю, ты сам себя наказал, так ведь?       В ответ послышалось неразборчивое бормотание. Уильям подсел ближе, физически ощущая, как поднимается в груди жалость к сыну. Майк чего-то боялся — это проявлялось и в злобном оскале, и в дёргающихся плечах, и в намерено сдвинутых бровях. Что такого могло произойти, чтобы довести до слёз Майка, который сам мог любого довести? Уильям протянул к нему руку, но тот сам рванулся нему, обнимая его колени.       — Прости меня, прости! — горячо выпалил он. — Ты у меня самый лучший! Ты никогда так со мной не поступишь!       — Тебе приснилось что-то? — в недоумении спросил Уильям, поглаживая дрожащую спину сына.       Майк ничего не ответил.