Как проходят пожары, войны и эпидемии

Питеру, вообще-то, стоило бы догадаться. Москва, сколько Саша его помнил, до ласки всегда был охоч и щедр на нее же, как мартовский кот – причем до любой, неважно, было ли это отчасти отеческое приглаживание непослушных в юности Сашиных каштановых кудрей, или прикосновение смелое, которое случалось только в строгой приватности Зимнего дворца, в Сашиной спальне, среди смятых простыней и раскиданных по полу подушек. И только там и оставалось, к слову. Москва, как Саша вычитал из книг и потом сопоставил с поведением возлюбленного, был стопроцентным кинестетиком – человеком, который познает и общается с миром чаще всего через прикосновения, и запоминает мир в соответствии с тем, что он в ответ на прикосновение ему дает – боль или удовольствие. Мише было важно слегка сгибать края императорских грамот, когда он их читал; сминать в руках со злости ростопчинские афиши; оценивать роскошь присланных из Средней Азии через Бухару персидских кинжалов, оглаживая подушечками пальцев рассыпанные на рукоятке драгоценные камни и тонкую резьбу; любовь к близким ему людям – в основном к Саше, Камалии, братьям и собственной кошке – он тоже выражал через прикосновения. Казань ершилась, когда он перебирал ее волосы (нечего ей косы лохматить), Минск и Киев считали, что Москва для этого уже слишком взрослый, а вот Саша и особенно кошка Мишину тактильность любили. Именно поэтому Саше и стыдно было на это напороться. С тех пор, как Саша на практике выяснил, что секс, а уж тем более секс с мужчиной не будет сулить ему вечные муки и место в Аду поблизости с Иудой, Брутом и Кассием, он такой… способ общения, если позволите, с любовником зауважал и стал применять часто, особенно после того как Москва очнулся после пожара и ему это разрешил. И как же его радовали Мишины реакции и поощрения за смелость в этом деле – сверхчувствительность приносит обладателю много боли, но также много удовольствия. Мише очень нравились его прикосновения – к волосам, сильной шее, плечам, неожиданно чувствительной для мужчины груди и крепким мышцам живота. Но вот с тем, что ниже, возникали некоторые проблемы. Юный Саша осмелел не сразу, и за исключением непосредственно причастных к процессу частей тела любовника – ну, вы понимаете – ниже поясницы Москву просто так не трогал и не ласкал. А когда это все же происходило, чаще всего случайно или в немного неуклюжем страстном порыве, реакции Москвы Саше было достаточно – на прикосновение к пояснице, внутренней стороне бедер, а уж тем более к ягодицам Миша, вопреки ожиданиям Питера, отвечал не удовлетворенным вздохом и повелительной рукой, которая направляла Сашу туда, где Москве нравилось, а напрягался и переставал давать обратную связь, пока молодая столица эту внезапную холодность не заметит. Саша замечал, но не докапывался – мало ли у кого какие предпочтения в физических ласках, может Москве в этих местах, ну, просто не нравилось. Значит надо сосредоточить свое любознательное юношеское рвение там, где нравилось, вот и все. Собственный стратегический промах был замечен юной столицей впервые только в середине века девятнадцатого – в Саше говорили вино, щедрая Мишина похвала за очередную победу в Крыму, триумф от этой же победы и новая рубашка из очень необычной, привезенной в дар из Китая ткани – сатин к коже груди был однозначно более приятен чем привычные лен и ситец. В общем, такой коктейль из ощущений, развязавший Саше язык, руки и пуговицы на мундире, вылился в то, что он немного забыл о нелюбви Москвы к прикосновениям ниже поясницы. И больше из страсти чем по четкому умыслу, огладил, а потом сжал ладонями Мишины крепкие ягодицы, пока сам Москва с увлеченностью разукрашивал шею молодой столицы бордовыми метками принадлежности. В особо бесстыжей, властной манере, которую в нем так любил молодой любовник. Саша ожидал чего угодно – укуса прямо в беззащитную шею, нетерпеливого полурыка, которым Москва осаждал его, когда ему особенно не нравился выбранный Сашей неспешный темп, или, в конце концов, просто словесного замечания, но Миша в ответ на этот самый промах не просто напрягся, а буквально задеревенел. Быстро опомнился, впрочем, и, схватив Сашу руками за шлевки мундира, оттолкнул от себя. Глядя своими пронзительно синими, в одночасье заледеневшими глазами в Сашины серые, коротко, но однозначно велел молодой столице: – Не делай так больше. После Москва продолжил начатое Сашей сам, а когда он зол, расстроен и пытается юную столицу от этого отвлечь – обычно резко забирает у Саши мимолетно уступленный контроль над ситуацией, и потом думать о чем-то ином, кроме как о своей незавидной участи, у Саши чаще всего не получается. На этот раз потрясение даже для захмелевшего Романова было таким сильным, что позже этой ночью, смотря на мирно сопящего носом в соседнюю подушку любовника, Саша размышлял, что же это было такое. Москва, как правило, его инициативу в ласках поощрял и новые идеи поддерживал – внезапно передумать не мог. Ничего, что точно могло бы не понравиться Москве с его рабским монгольским прошлым, Саша тоже не делал – не удерживал руки, не лишал зрения, не навязывал свою волю (как и не делал почти никогда, впрочем, особенно в постели). Пытливый ум зацепился за область, которую Саша так внезапно и неудачно одарил вниманием: было ли это потому, что Москва – мужчина, и считает, что такие ласки ему не по статусу? Тоже нет, иначе бы он так ярко не реагировал на прикосновения Саши к его груди. Что же тогда? Отчего-то вспомнились обычно лукавые, но вмиг посерьезневшие темные глаза Камалии, когда он поделился с ней несколькими подобными случаями, произошедшими раньше – она тогда слушала его внимательно, но в ответ ничего конкретного не говорила, что было так на нее не похоже. Вопрос не успел оформиться в голове и прижиться, как искания хмельного разума остудила интуиция, которая Сашу не раз спасала – вместе с догадкой на задворках сознания вдруг зашевелилось что-то темное, тяжелое, страшное даже, и Сашину мысль спугнуло, настоятельно порекомендовав не докапываться. Вынырнув из этого ощущения, Саша тогда пододвинулся к Москве и, прижавшись щекой к его лопаткам, ладонью легко погладил любовника по солнечному сплетению. Мишино сонное мычание его успокоило, а вскоре и убаюкало окончательно. Миша сейчас с ним: спит, но с утра точно проснется; ожоги еще не до конца сошли, но хотя бы не болят; белокаменная колокольня Ивана Великого хоть и треснула верхним ярусом, но устояла; новую Москву строят каменной и план восстановления самого важного по мнению Саши строения в городе – Большого театра – Романов лично курирует у обрусевшего Бове. Это главное, а странную Мишину реакцию они как-нибудь потом обсудят. Однако к ним невидимой до поры, но сокрушительной лавиной стремилось начало двадцатого века: им обоим вскоре стало не до обсуждения таких мелких вещей – об основных бы договориться – и в итоге за революцией, диктатурой, войной, блокадой и тиранией переменившегося характера возлюбленного Саша об этом случае несколько запамятовал, но не забыл. *** А как вспомнил – тут же, впрочем, захотел позабыть. Эта мысль, оставшаяся с ним с той самой, странной ночи в Зимнем дворце, подкараулила Сашу как Кошельков Ленина чуть больше полутора века спустя, в девяностых, когда Москва очнулся после советского периода и развернул бурную деятельность: ушел в запой, вышел из него, обрубил большую часть криминальных сетей, которые словно паутиной затянули город, обругал на чем свет стоит старожилов Президиума за Сашино любимое имя, вернул его любовнику и снял его же с иглы. Приблизительно в таком порядке. Именно тогда Саша и выдохнул впервые после террора - в один из декабрьских вечеров в 1998-ом году Москва к нему в очередной раз приехал, и решил не притопить в ванной, как иногда пытался в советский период, а просто помыл ему волосы, уложив Сашу спиной себе на грудь, а после, спустя сотни вопросов о том, уверен ли Саша, аккуратно и ласково там же поимел. В общем, окончательно стал прежним. В Сашину жизнь вернулись любовь, на этот раз без садистского оттенка диктатуры, регулярный секс, а вместе с ним – и вопросы о нем же. Это был вечер пятницы в 2005-ом, Саша одной рукой поливал свой любимый розовый гибискус – подарок Владивостока, второй чесал гибкую спинку Невы, которого ему в качестве лечения от тоски привез Москва, на время отжав у Шлиссельбурга, и радовался тому, что златоглавая с минуты на минуту позвонит ему в дверь, приехав на выходные. Наверное, в этом был виноват утром пойманный им на «Культуре» фильм об ордынском периоде в Москве. Саша и так об этом эпизоде истории знал неплохо, из старых летописей, церковных книг, от Василисы Ярославовны и от самого Миши, который рассказывал однако неохотно, сухо, больше о том, что происходило тогда с княжеством, а не с ним как с человеком, и врал о том, что мало это все помнит – мол, лет много прошло. В фильме говорили не только о средневековой политике, но и о том, как иго сказалось на социальной структуре города и его жителях, особенно женском населении – Саша слушал про опустевшие женские монастыри, отвары из белены и невольничьи рынки в Кафе, и на задворках сознания вдруг снова зашевелилось то самое темное, тяжелое, страшное. И обрушилось на него яростью майской грозы, когда сказанное в фильме он сопоставил с тем, что услышал, когда ему разрешили побыть медиатором на сеансе групповой терапии для петербурженок, оказавшихся в 90-ые годы на трассе М10. Цветок Саша безнадежно залил, Нева цапнул его за руку, когда Саша от ужаса слишком сильно сжал его хвост, и именно в этот момент в дверь позвонили – Москва, как всегда, удивительно вовремя. Ментальных усилий хватило на то, чтобы в насквозь мокрых от пролитой воды тапках подойти к двери, принять букет белых пионов и поцелуй в щеку. – Здравствуй, зорюшка. – произнес от мороза раскрасневшийся Москва, оторвавшись холодной и совсем немного колючей щекой от щеки Саши. Попытался сделать шаг вперед, и напоролся на Питер, который двигаться с порога не спешил и смотрел на Москву как-то потерянно. – В квартиру-то пропусти. Саша послушался, и теперь смотрел, как Москва снимает черное, слишком легкое для российской зимы пальто, попутно стряхивая с плеч и растрепавшихся от ветра волос снег. Подумалось, что он, видно, долгое время стоял перед парадной – Миша не курил, а это значит, что скорее всего разговаривал с кем-то по телефону. Московскому бы начать по привычке с порога жаловаться на то, что депутаты хотят запретить “Ну, погоди” (будто других проблем у них нет), Люберцы отказывается строить у себя метро, а коммунальные службы в заснеженной Москве работать за бесплатно не хотят, но нетипичная немногословность и отсутствующее выражение лица Питера насторожили – либо пилить сейчас начнет, что предпочтительно, либо скажет, что поговорить надо, а это совсем звездец. – Нам надо поговорить. Ох ты господи. – Ну что я сделал опять, м? – спросил Миша, сняв с шеи красный шарф и на пробу аккуратненько приобнял любовника за напряженные плечи. Саша позволил, что уже хорошо, но продолжал смотреть очень серьезно и не спешил уйти для цветов за вазой. – Пионы купил, а надо было лилии? Не пригласил на премьеру в Александринку? Или дату смерти пекинеса Марии Федоровны забыл? Саша смотрел на красивое Мишино лицо, ласково-хитрую улыбку на слегка обветренных губах, яркие, озорные не по годам голубые глаза и не мог и слова вымолвить. Что сказать бесконечно любимому человеку, когда ты догадываешься, что он пережил сексуальное насилие, когда был ребенком? Эмоций было много, и чтобы их все сразу проницательный Москва у него на лице не увидел, Саша отвернулся поспешно, сжал в руках хрупкие стебли цветов, поморщился, вспомнив, что он все еще стоит в мокрых тапках, и пригласил Мишу через плечо за собой в гостиную. В квартире тоже что-то было не так, это Мише сразу в глаза бросилось – у стены перед окном вокруг цветочного горшка расплывалась лужа, и от нее кривыми дорожками шли две пары следов – одни человеческие, другие – кошачьи, и Нева обнаружился в углу комнаты, смешно пытаясь отряхнуть от воды широко расставленные лапы. Москва сел на жаккардовый, щегольской диван перед работающим телевизором с отключенным звуком, и даже ноги на журнальный столик не стал закидывать – сейчас лучше Сашу не злить. Пока тот гремел посудой из серванта на кухне, Миша оглядел комнату в поисках других «улик»-подсказок к странному поведению Питера, но ничего не нашел – разве что Саша к нему из кухни вернулся босым. Начать было решено издалека. – Расскажи мне про Орду. Миша лишь вздохнул тяжело. – Я рассказывал, Саш, и не единожды, – услышав просьбу, Москва немного осадил его напуствующей интонацией, а потом закатил глаза – этим вопросом его Питер еще ребенком раздражал: ну сколько ж можно каждый год об этом спрашивать, а потом забывать все на свете? – Про пожары, плети, дань и ярлыки. Ты все, что хотел знать, вытянул из меня еще в детстве. – А что если я спрошу о том, что не хочу знать? – Что ты имеешь в виду? Саша открыл было рот, но потом захлопнул и, нахмурившись, опустил взгляд на свои руки, сцепленные в замок и сложенные на коленях. – Я не знаю, как сказать прямо, Миш. У меня нет специального образования. – Какого образования? – пытливо прищуривает яркие глаза Москва, обращаясь к Сашиному пробору, а потом недовольно поджимает капризные губы. – Спроси прямо, Саш. Не говори загадками. – Орда насиловал тебя в детстве? Вопрос рассек воздух монгольской плетью, и Миша почти почувствовал это ощущение на спине вновь. Повисла тишина, ощутимо похолодел вокруг них воздух, Питер в ожидании ответа сжался, и вместе с ним за окном от напряжения зазвенели линии электропередач, шпиль сталинской высотки на Московском проспекте и закованная в лед и камень Нева. – Да. Секунды назад молившийся об отрицательном ответе Питер немного согнуло, как от удара под дых, под тяжестью простого слога повисли плечи, и Саше понадобилось несколько поверхностных вдохов, чтобы снова заговорить. – Как- ? – Бога ради, не спрашивай, как он это делал, хорошо? – Москва сжал переносицу пальцами и закрыл глаза, сам себе не весело, зло улыбнувшись. – Я не об этом. Как… как ты справился? – Миша, не меняя позы, лишь вопросительно приподнял бровь, и Саша продолжил: – В смысле, об этом же нельзя забыть просто так. Он сам вот в попытке забыть увлекся колесами. На несколько мгновений вновь повисла тишина, будто Москва обдумывал, что именно Саше сказать, но потом решил ответить честно. – Нельзя, – согласился, мелко мотнув головой. – И я не могу сказать, что забыл. С этим просто… – Миша запнулся, а потом коротко пожал плечами, не найдя, как объяснить. – смиряешься. Как и с любым другим бедствием, которое выпадает на твою долю. Некоторое время Миша отсутствующим взглядом смотрел в стену, но потом очнулся, когда о его ноги потерся пушистым боком подошедший к притихшим людям Нева. – Я помню, что меня тогда заботили больше горящие окружные деревни, угоняемые в рабство люди и где брать столько пушнины и серебра, чтобы дань платить. – рассказал, слегка повернув к Саше голову, а потом добавил: – Отчасти это помогло, о своем состоянии я не сильно думал. – Об этом кто-то знает? – Саша сам не до конца понял, зачем об этом спросил, но это казалось важным. – Камалия знает, от нее не скроется ничего. – усмехнулся Миша, приподняв уголок губ. – Митя догадывается, мне кажется. Теперь вот ты знаешь. – поделился, подняв на Сашу взгляд. – Я… Саша смотрел во вмиг ставшие древними, усталыми голубые глаза столицы, и внезапно подумал сколько еще застарелой боли и горя прячет – даже от Саши – их радужка. Глаза жгло, и родившуюся на задворках сознания интенцию не удалось подавить до того, как она осуществит себя сама: Саша порывисто обнял Москву за шею, и то ли прижал Мишу к себе, то ли сам прижался к его груди. – Мне очень жаль, Миш. – сказал в воротник его кашемирового свитера, и вздрогнул от того, как жалко звучит собственный голос. – Я не знаю, что сказать, чтобы тебе помочь. От глубокого вдоха под его руками поднялись и опустились плечи Москвы, а потом он почувствовал, как Миша легко приобнимает его за талию в ответ. – Тогда не говори. – получилось немного грубо, и Миша смягчил ответ поцелуем в висок. – Не говори, правда. Я тоже не знал, как себе это объяснить потом. Это просто… прошло. Как проходят пожары, войны и эпидемии. В объятиях Москвы было тепло и мягко, знакомой сладостью во впадинке между его ключицами осел одеколон. Миша гладил его по волосам и спине широкой ладонью, задумчивый, молчаливый и одному русскому Богу известно, как на протяжении веков не сломленный. Комфортная тишина, мерный темп Мишиного дыхания и мурлыканье разлегшегося у него на коленях Невы Сашу почти убаюкали, прежде чем в разморенном сознании не появилась мысль, которую он высказал куда-то в шею возлюбленного: – Ты не думал о терапии? Это может помочь. Миша лишь отшутился: – Ни специалистов, ни сотрудников спецслужб для них у отечества не хватит – травмы такие прорабатывать. *** Саша правда думал, что на этом их «разговор» и закончится: чтобы извиниться перед Москвой за свое любопытство, он на пару дней стал ласковым, милым и очень сговорчивым – вот такое вознаграждение за честность. А потом Москва-таки забыл про дату смерти пекинеса императрицы, Саша решил обидеться и все вернулось на круги своя: привычно, мирно и спокойно. Но спокойствие в Москве – и с Москвой – штука очень эфемерна, и долго, как правило, не длится: Миша мастерски умеет наводить суету. Утро этой субботы было максимально ленивое, и ничего не предвещало беды: легли оба поздно (по понятным причинам), проснулись рано от того, что Нева проголодался и свалил в коридоре цветочный горшок с когда-то давно реанимированным гибискусом исключительно для того, чтобы привлечь внимание хозяина к своей страдающей персоне. Кого-то это Москве напоминало, но сейчас не об этом. Спектакль эффект возымел, люди вылезли из постели и пошли готовить завтрак: Миша – коту, в виде выхватываемой прямо из-под ножа Саши ветчины, Саша – «ну Миш, нельзя ему такое» – всем троим. Оба хитрых засранца были посланы в ссылку за барную стойку, от греха и Сашиных ножей подальше, пили там молоко из одного стакана и именно оттуда его хрупкое, расшатанное ранним пробуждением спокойствие было нарушено: – А давай анальный секс попробуем? Саша мысленно воззвал к небу, также мысленно перекрестился, и, стараясь сохранить в голосе индифферентность, чтобы у Миши не было стимула продолжать наслаждаться его эмоциональными реакциями, максимально буднично спросил, продолжив немного неровно нарезать для омлета помидоры: – Что ты имеешь в виду? Мы его давно попробовали. Внезапно явственно ощутилось, как бесстыжий взгляд Москвы, как ни в чем не бывало почесывающего разомлевшего Неву за ухом, ползет вверх от его ягодиц, прослеживает ровную линию позвоночника, поочередно примечая безошибочно найденные под одеждой позвонки, оглаживает лопатки горячим широким прикосновением и намечает у Саши на затылке мишень с ярко-красной разметкой. – А мы по-другому попробуем. – выдерживает интригу Москва, чувствуя, что вот-вот попадет в яблочко. – Не я тебя, а ты меня. Душевное спокойствие Саше сохранить не удалось. Вместо помидора под нож попала подушечка указательного пальца, Саша от боли вскрикнул, отскочил от кухонной тумбы и, неудачно задев рукой разделочную доску, с грохотом свалил ее вместе с ножом на плиточный, светло-серый пол. Радостный Нева спрыгнул с барной стойки и пошел подбирать вместе с доской упавшие на пол кусочки ветчины, Саша развернулся к Москве лицом и приготовился на любовника прикрикнуть, но ему помешал пораненный указательный палец во рту – получилось только яростно посмотреть. И ничего, что один глаз дергался. Миша скучающе, вальяжно вылез из-за стойки, маннеризмом напомнив Саше снежных барсов с их юго-восточных границ, и, достав из навесного шкафа аптечку, мягко взял в свою Сашину пострадавшую руку, принявшись обрабатывать порез на пальце смоченным в перекиси водорода ватным диском. – Не удивляйся, – продолжил, аккуратно обводя края раны уголком сложенного диска, и легонько дуя на порез время от времени. – Я давно хотел. Назови это терапией, если хочешь. Саша, как правило, скудословием не страдал, очень даже наоборот, а слов и мыслей в голове сейчас было правда очень много – громких, гневных, нецензурных, надеющихся, счастливых – но вместо них получалось только открывать и закрывать рот, чтобы потом несмело (и не очень умно) произнести: – Но… Ты… – Я – очень этого хочу, – просто ответил Москва, занимая себя тем, что выискивал в коробке среди множества таблеточных блистеров упаковку пластырей. На Сашу он пока не смотрел. – А ты? Саша гулко сглотнул, и сознание наводнили картины его давних, горячих, несбыточных (?) снов, в которых в их спальне красноватым свечением горели искусственные (разумеется) свечи, светлые волосы Москвы разметались по подушке, а на красивом лице застыло просящее выражение. Саша после пробуждения запрещал себе о них даже думать, но у Миши, как всегда, были другие планы. – Тоже. Очень. – признался Москве, как в ледяную воду прыгнул с моста, и буквально ощутил затапливающий его босые ступни и колени страх от собственной предельной честности. – Хорошо. – с мягкой улыбкой заключил Москва, так легко, будто в очередной раз выманил Сашу из театра в кино, а не предложил невозможное. Аккуратно закрепил вокруг пострадавшего Сашиного пальца пластырь и, поднеся его запястье к губам, оставил поцелуй на перекрестии нежных голубоватых вен, потом выше, по центру изящной ладони, и тут бы ему остановиться – хватит Саше потрясений за утро, но… Миша слитным движением легко скользнул носом вверх по его пальцам, давая Питеру почувствовать подушечками свои горячие щеки, а потом наконец поднял на Сашу внимательный, изучающий взгляд голубых глаз и обнял губами первые фаланги его среднего и безымянного пальцев. Бешено колотящееся в груди у Саши сердце сделало кульбит, споткнулось и затихло, затопивший было тело холод сменился жаром, и он, тяжелым комком собравшись у горла, скатился по пищеводу вниз, к впадине пупка. Мысли роились, как оставшиеся без королевы пчелы, спешили, прыгали, но рациональная часть сознания кричала Саше притормозить. – Миш, мы прям сейчас…? Это же надо обсудить, подготовиться, тебе нужно будет- Миша закатил глаза, отчего затрепетали пушистые ресницы на бледных веках, и прервал любовника прежде, чем тот договорит: – Мы наблюдаем друг за другом давно, два века уже, и оба прекрасно знаем, что делать. – эта фраза Романова не очень-то успокоила, он смотрел на любовника недоверчиво и трогательно хмурил тонкие брови, поэтому Москва продолжил. – Саш, императора покойного ради, не усложняй. Мимолетную смену тона было заметить сложно, но, Саша, привыкший еще с юности анализировать, понимать и интерпретировать для себя каждый жест Москвы, ее почувствовал: Миша не сильно, но утверждающе сжал пальцами его запястье, держал крепко, хотя Саша, вроде, и не убегал никуда, и упрямо, не мигая смотрел своими аквамариновыми глазами в Сашины серо-болотные. Что-то в выражении его глаз и положении светлых бровей его выдавало – Миша за решимостью прятал мандраж – и Питер вдруг подумал, что если Москва сейчас передумает, то вряд ли решится когда-то еще. Поцелуй у них получился не смелый, но какой-то очень полный на смысл и толкование. С самого утра все шло наперекосяк, и, Питер, если честно, устал удивляться, но смена привычной динамики была осязаема: Миша, вместо того чтобы взять контроль, как это делал обычно, лишь отпустил его запястье, и, шагнув к Питеру ближе, положил руки ему на талию – удерживая, но не направляя. Сашу от этой покорности возлюбленного затопило благодарностью, засквозило где-то в груди, но этому чувству отдаться он себе запретил – только не сейчас. Саша одной рукой прижал Москву к себе поближе, а второй – легко зарылся пальцами в светлые пряди, чуть придерживая у корней, чем поощрил Мишу углубить поцелуй. Легко скользнул языком по ребристому небу, огладил ряд ровных белых зубов, и, стараясь не разрывать поцелуй, увлек Москву за собой вглубь квартиры. Одновременно отвлекать Мишу от того, что вот-вот произойдёт, попутно избавляясь от одежды, и наскоро выстраивать мелкую тактику было тяжеловато, но, надо признаться, что стратегия родилась сама, как-то логично и очень естественно – не спешить, излишне не напирать, Мишу на живот не переворачивать. И заласкать, разумеется – шрамы монгольского периода с Мишиного тела давно сошли, но Саша слишком хорошо помнил их расположение, чтобы не одарить вниманием. Когда до спальни они-таки дошли и Саша почувствовал высокий матрас обратной стороной коленей, укладывать Москву на кровать сразу же не решился: все еще увлеченный поцелуем, аккуратно погладил Мишу холодными ладонями по широким плечам и лопаткам под тонкой тканью футболки, проследил кончиками пальцев иллюзорные линии, и, внимательно считав реакцию, рассудил – все хорошо. Сняв с возлюбленного верхнюю часть одежды, аккуратно подцепив за край, Питер повторил путь руками уже по обнаженной коже, оглаживая ее подушечками чувствительных пальцев, и ему, конечно, скорее всего казалось, но там, где спину Москвы когда-то полосовали рубцы, кожа была более горячей и неровной чем там, где ордынская плеть ее не коснулась. Плавной дорожкой поцелуев Саша перешел с губ Москвы на его шею, но метки тоже оставлять не спешил – сейчас это казалось неправильным. Усадил Мишу на край еще с утра не заправленной постели, привычно опустился к нему на колени, и, заставив того слегка запрокинуть голову, вместо засосов линией вполукруг рассыпал поцелуи у основания шеи – там, где наверняка некогда был ожог от бичевого повода. Прохладными от мандража пальцами опять проверил кожу – тоже горячая, и тоже как будто немного лишенная гладкости. Миша, если и понимал, что Саша делает, то виду не подавал – прикрыв глаза, время от времени вздыхал тихо, когда Сашины прикосновения к его коже становились совсем невесомыми, но от этого, почему-то, еще более ощутимыми. Страсть и грубость для Саши были вещами разными, но Миша не помнит, когда в последний раз он с ним так медлил – когда он наконец очнулся после пожара 12-ого года, наверное. Саша легко надавил Мише на грудь, чтобы он спиной опустился на матрас, и, хоть падать было не далеко, все равно зачем-то накрыл ладонью его затылок. Как только голова Москвы коснулась подушки, Романов смахнул пряди волос с его лба, рассматривая умиротворенное лицо, коротко поцеловал в губы, мокрой дорожкой лизнул шею, проследил пальцами глубокие впадинки ключиц. А потом, положив руки плашмя на грудь Москвы, массажным, плавным движением надавил на широкие грудные мышцы, разминая их от центра к плечам – то ли лаская таким образом, то ли просто любуясь крепким телом любовника. Коротко приласкав языком соски – чем выманил у Москвы одобряющий стон – Саша немного задержался губами у солнечного сплетения, прохладными пальцами попутно очертив строгие линии его пресса. Было щекотно, Москва на кровати спиной поерзал, прищурился от ощущений и как-то поздно заметил, что Саша, окончательно соскользнув с его коленей, потянул за резинку домашних штанов, и, не встретив сопротивления, стянул их вместе с бельем. Склонившись лицом над его животом, Питер коротко поймал взгляд Москвы, и в голубых глазах следов напряжения не увидев, проследил кончиком носа тонкую дорожку светлых волос внизу Мишиного живота. Москва пальцами вплелся в мягкие волны темных кудрей, и почувствовав под руками характерный кивок головой, громко, с силой выдохнул – мягкие губы любовника коснулись его напряженного естества, и, слегка отодвинув языком крайнюю плоть, вобрали головку в плен горячего рта. Саша ласку не углублял, стабильно захватывая до трети ствола, но искусно оглаживал языком ставшие объемными вены, кончиком дразнил уздечку, чтобы потом вновь чуть скользнуть глубже вниз – именно так нравилось Москве. Умелый рот здорово отвлекал, и Миша не сразу заметил, что Питер, какое-то время просто оглаживая ладонями его бедра, развел их пошире, сжав под коленями, и с неожиданной силой в руках немного приподнял над постелью, чтобы потом снова немного свести – таким образом голени Москвы оказались у него за плечами. Стало некомфортно, но Москва гнал от себя это ощущение, пытаясь сосредоточиться на Сашином языке и руках, которые щекотно гладили гусиную кожу на его бедрах. Саше тяжесть Мишиных ног за плечами неожиданно понравилась, и он, обнимая ладонями колени любовника, активнее закивал головой – обвел языком вокруг головки, захватил чуть-чуть глубже, аккуратно повернул голову в сторону. Сохранять шаткий паритет между тем, что Москве привычно, и что может вызвать волну неприятных воспоминаний – это как жонглировать горячими углями, Саша интуитивно лавировал на грани зоны Мишиного комфорта, увеличивая интенсивность стимуляции каждый раз, когда подходил к ней ближе. Рукой он нашарил под кроватью еще с прошлой ночи свалившийся туда небольшой тюбик смазки, и, некоторое время прогрев в ладони, постарался открыть его так, чтобы Миша не услышал скрип крышечки. Миша услышал, напрягся ногами, выдохнул шумно и сделал над собой усилие, чтобы расслабиться снова. Саша выдавил теплую смазку себе на пальцы, зажмурился, мысленно досчитал до пяти, и, стараясь доставить Москве как можно меньше дискомфорта, легким движением размазал ее по отверстию между его ногами. Миша гулко, глубоко дышал, от чего его живот на периферии Сашиного зрения опускался и поднимался – стремясь успокоить, тот положил на него свою свободную ладонь. Первый палец – не больно, конечно не больно, но Москва все равно сжимается вокруг него конвульсивно и, шумно схватив носом воздух, перестает дышать и двигаться – только простынь в кулаках сжимает до побелевших костяшек. Саша старается сохранять спокойствие за них обоих и думает, что так дело не пойдет. Аккуратно снявшись ртом с члена Москвы, замирает губами у головки, и, обдавая ее теплым дыханием, говорит медленно и очень тихо, почти шепотом: – Посмотри на меня, Миш. – ловит своим послушно поднятый взгляд Москвы, замечая на его лице прозрачную испарину, и губы, сжатые в тонкую, бледную линию – и как еще возбужден только? Накрыв ладонью сжатый кулак, греет в своей руке чужую напряженную, смотрит на любовника спокойно и открыто, чтобы потом легко потереться щекой о его бедро и оставить там пару прикосновений теплых губ. – Это всего лишь я. Фраза остается невысказанной, но Москва читает ее в изгибе темных бровей, утонченной форме линии длинных густых ресниц и ласковом взгляде болотных омутов: «разве он когда-то касался тебя так нежно?» Это занимает некоторое время, но под мягкими губами и терпеливыми ладонями Саши тело Москвы снова расслабляется, и Питер целует его в мягкий живот, благодарит. Вновь осторожно двинув рукой внутри Москвы, напряжения не встречает, гладит изнутри нежные стенки, и, не отпуская взгляда любовника, вновь обнимает губами его головку, создавая давление внутри горячего рта. Второй палец входит очень медленно – так, что даже не привыкшие к стимуляции мышцы не успевают на него среагировать – и от того легко. Москва немного морщится, когда Саша вставляет два пальца до последней фаланги, но тут же отвлекается на то, как свободная ладонь щекотно гладит его под коленом, а покрасневшие губы медленно опускаются вниз по стволу. Саша не чувствует уплотнения под пальцами, но понимает, что нашел его, когда Москва вдруг вздрагивает, выдыхает протяжно и едва заметно розовеет скулами. – Так – хорошо? – спрашивает, улыбаясь лукаво и заранее зная ответ. Массаж и приятное давление на бархатные, чувствительные стенки внутри Москву вскоре захватывают, и он, желая больше приятных ощущений, инстинктивно шире разводит колени, коротко кивая. Саша добавляет немного больше смазки на безымянный палец и терпеливо переждав, пока мышцы привыкнут к новому вторжению, вводит и его тоже. Брови Москвы изломаны дискомфортом, но его голубые, яркие глаза закатываются под веки явно не от боли. Чуть выгибается в пояснице и стонет тихо он тоже не от нее. Саша улыбается сам себе удовлетворенно и немного с гордостью, и губами ставит розоватую метку на нежной коже внутренней стороны Мишиного бедра. Несколько раз не до конца вынимает пальцы, аккуратно ввинчивает обратно, под особым углом изгибая тонкую кисть и бледное запястье, внимательно изучает Москву на предмет дискомфорта, боли, и не находит ни того, ни другого – глаза у Миши блестят, а румянец постепенно распространяется по лицу, со скул сползая вниз по щекам. Удерживая ладонь на боку у Москвы, Саша встает с затекших ног, на которых сидел, неудобно подобрав под себя, нависает над Мишей на руках и от пупка вверх ведет дорожку поцелуев, пока не достигает горячих, немного шершавых губ. Миша его встречает с неожиданным энтузиазмом, скользит языком по небу и внутренней стороне щек, а потом, потянув Сашу за плечи, увлекает его за собой на середину кровати. Саша, все утро всецело увлеченный реакциями и действиями Москвы, как-то очень поздно понимает, что смена привычной позиции в сексе сегодня произойдет не только у Миши. И некоторое время удивленно моргает на квадратик презерватива, который Москва вложил в его ладонь. – Боишься? – немного хрипло, но с хитрой, заискивающей интонацией спрашивает у него Москва, сложив крепкие, сильные руки над головой, от чего посередине груди залегает впалая линия. Саша залипает на ней глазами – хочет проследить языком, окидывает взглядом покрытые испариной Мишин живот и плечи, разметавшиеся по лбу пшеничные пряди. – Да. – соглашается. И прежде чем впиться в Мишины обветренные губы поцелуем, произносит шепотом в его ухо: – Не каждый день перед тобой первопрестольная ноги разводит. Некоторое время они делят поцелуй – Москва отчего-то нетерпелив, преследует его язык, пальцами вплетается в Сашины волосы, пытается направить определенным образом и получить больший доступ к его рту, Саша же принимает это и старается действовать мягче, пока Москва кусает его за губы. Поцелуй заканчивается, они оба тяжело дышат и как-то одновременно касаются друг друга лбами – сказать друг другу хочется многое, но нарушать тишину сейчас кажется лишним. Обмен словами – благодарностью, похвалой – происходит невербально, но от того не менее значимо. Саша раскатывает по члену презерватив, не отказав себе в удовольствии плавным движением пальцев приласкать головку, Москва сглатывает и очень хочет зажмуриться, но в итоге себе не позволяет. Саша целует его в переносицу, и, направляя себя рукой, толкается – совсем легко, неглубоко, плавно. Воздух из легких вышибает у обоих, Москва старается справиться с тем, как интенсивное давление внизу его живота рождает боль, впивается ногтями в Сашины плечи, хочет попросить – «не двигайся!», но вместо этого с губ слетает только серия рваных выдохов. Саша жмурится, уткнувшись носом Москве куда-то в линию челюсти, сдерживает себя из последних сил – горячие стенки Мишиного нутра обхватывают его восхитительно плотно, тугим, пульсирующим кольцом сжимаясь вокруг головки. Романов вдыхает сладкий, восточный аромат одеколона Москвы, кислый запах пота и ждет, когда тот отпустит его плечи. Это происходит не сразу: Москве нужно время и много Сашиных заполошных, неуклюжих поцелуев, которые он рассыпает по его зажмуренным векам, щекам и подрагивающим плечам. Сначала напряжение покидает нижнюю часть его тела, поза становится естественней, мягче, выравнивается пропавшее с момента проникновения дыхание и разжимаются на Сашиных плечах руки, оставляя полумесяцы от коротких ногтей. Миша делает несколько вдохов, открывает бледно-сиреневые веки и встречается с Сашей невозможной голубизной своих глаз. От ощущений потряхивает то ли его, то ли Сашу, и Москва коротко целует бывшую столицу в губы, тем самым разрешая ему двигаться. Саша замечает, как блестят от влаги стрелочки Мишиных темных ресниц и очень медленно толкается глубже, чтобы потом также плавно качнуться назад. Первые несколько толчков – пробные, Саша следит за Мишиной реакцией, и позволяет себе увеличить темп, как того отчаянно хочется, только после того, как тело Москвы окончательно расслабляется. Как только они привыкают к друг другу, найдя комфортный ритм, Саша перехватывает открытую ладонь Москвы, оставляет поцелуй на костяшке и утыкается носом в мягкую середину, на лбу и переносице чувствуя холодные ободки золотых колец на холеных Мишиных пальцах. Привыкший к ощущениям Москва мысленно отпускает себя и начинает ловить кайф от того, каким острым, приятным может быть чувство наполненности. Ничего общего с болью и унижением, которые он чувствовал тогда, нет и в помине: Сашины движения внутри рождают рассыпающиеся по позвоночнику искры, а наблюдать за переменами его лица оказывается еще интересней, чем на сцене смерти Офелии в театре. Романов же честно старается проживать свои ощущения достойно, но, господи, как же внутри Москвы горячо, тесно и хорошо. С каждым толчком оба приближаются к развязке, к закономерному концу; предчувствие удовольствия узлами закручивается внизу живота, мурашками разбегаясь по всему телу из солнечного сплетения. Миша чувствует это, теряется в тяжелом предоргазменном мареве, поверхностно дышит и инстинктивно сжимается – уже, жарче, глубже. Сашина ладонь находит его возбуждение и в такт набирающим амплитуду толчкам немного грубо ласкает, сжимая под головкой. Лавина спускается откуда-то с Сашиной макушки, забирая с собой разлетевшиеся по закоулкам сознания отрывочные мысли, задевает и уносит в своем потоке это странное, с новой силой вернувшееся сквозящее чувство в груди, подгребает под себя свернувшийся внизу живота горячий шар возбуждения, и потом замирает, как перед обрывом. Саша закусывает губу до крови, борется со странным желанием сомкнуть зубы у Миши на шее, и чувствует, как Москва выгибается – высокая волна проходит от плечей до поясницы – Миша сдавливает его внутри до всполохов цвета перед глазами, мгновением спустя утаскивая за собой в пропасть. Стоны – один высокий, напоминающий женское участливое, деликатное сопрано, а другой – низкий, отрывистый, бархатный – они оба уже не слышат. В сознание после приходится очень медленно, нехотя, голова – блаженно пустая и тяжелая. Саша обнаруживает себя лежащим на боку в их безнадежно развороченной постели, при этом крепко прижатым к груди Москвы. Было жарко, липко и немного противно от спермы, которая постепенно засыхала между их животами. Саша морщится, пытается встать, но руки Москвы не пускают. Поэтому он решает сдаться, рассудив, что не так уж и плохо им лежится. Миша некоторое время спустя открывает немного осоловевшие глаза, гладит Сашу по пушащимся волосам и прижимается своим холодным от застывшей испарины лбом к его. – Как ты? – заботливо спрашивает Романов в его губы, с любовью погладив Мишину щеку костяшками вечно холодных пальцев. – Очень хорошо. – делится Москва, слегка потянувшись, как Нева со сна, а потом устраивает Романова у себя в объятиях поудобней. – С этим страхом нужно было давно что-то делать. Клин клином вышибают. Тишина. – А ты получше метафоры придумать не мог? Адекватного разговора у них снова не случается, зато поцелуй выходит немного усталым и очень счастливым.