Illusion.

Солнце скрывается за горизонтом, забирая с собой свои ласковые лучи. Мороз беспощадно кутает город в кокон, а за окрашенными медным инеем стёклами бушует метель. Небо, уже тёмно синее, с россыпью уставших звёзд, тихо озаряется лунным сиянием, которое слабо проникает сквозь занавески и охраняет заплутавшие в ночную пору души. Комната утопает в мягко обволакивающей тишине. Пьяный блеск уличных полуразбитых фонарей пляшет на потолке. Перед запылённым, забытым во времени зеркалом мнётся юная девушка, пальцами неуклюже перебирая отливающую серебром подвеску. Приятно думать о чем бы то ни было, мечтать о непонятном. Хочется остаться в одеяле из облаков, под боком у рассказывающих сказки планет, куда нас обычно переносит воображение. Но ледяная цепочка, подобно шипам впивается в молочную кожу, оставляет после себя бледнеющую полосу, ломая всё придуманное и возвращая сознание на землю, стоит новоиспечённой обладательнице в очередной раз потянуть украшение. — Те-ри, знаешь... — запинается, голос предательски переходит на хрип. — Знаешь, она просто волшебная. Я так сильно люблю тебя. Спасибо, — в очерченных тёмными синяками омутах сияет искренность, что, кажется, вот-вот захлестнёт берега. Спортсменка улыбается, пытаясь скрыть стеснение за спавшими локанами цвета осеннего каштана на одаренные по-летнему тёплым румянцем щеках. Воздух вокруг, словно мёд — густой, но такой сладкий, живительный. Он, как адсорбент, впитывает всё плохое, что копится под ключицами, что собирается в комки и камнем придавливает к земле. Забирает то, что мешает жить. — Знаю, милая. Я тоже тебя люблю, — от стен отлетает протяжный скрип кровати, и через несколько мгновений в отражении сквозь мрак появляется призрачный силуэт. В кудрявых волосах искрится снег из окна. Женщина движется осторожно, словно хищная птица, загоняющая жертву к обрыву, но, достигнув цели, прячет льнущую фигуристку в раскалённых объятиях и с материнской лаской целует рельефные плечи, по которым звёздами рассыпались родинки. Она бережно заправляет за ухо несколько выбившихся прядей, обжигает невнятным шёпотом, а её пальцы касаются скул, висков не так, как пистолет, скользят вниз, пересчитывают рёбра и крепко схватывают разгоряченные ладони. Бушующая внутри любовь рвёт и кричит, задыхается в чувствах, взрывается в лёгких, осколками задевая глаза, закрывается в томном ожидании. Мир кружится, словно карусель. Разрывая шаблонное молчание, обмякшая под родными руками Медведева отпускает на волю томный вздох, когда блондинка разворачивает воспитанницу к себе и прижимает к груди, помогая не упасть. Чувство защищённости ухает в унисон сердцу. Отчётливо слышен запах полыни вперемешку с яблочным шампунем, отчего разум заражается неизвестной Свету болезнью. — Скажи, ты уже консультировалась у врача? — как стекло на солнце переливаются в пустоту слова. — Да, он рекомендовал те таблетки, но я... — девушка осекается, отводя кофейные омуты, где моментом затухает уголёк за угольком. Она ощущает, как убегает что-то важное, рассыпается в прах на остывающих ладонях. — Но ты в старых традициях решила, что знаешь лучше, и они тебе ни к чему, я права? — вынуждая поднять голову, Этери цепляется за подбородок напротив. Взгляд становится по-тренерски суровым, недовольным, будто спортсменка сорвала ценный каскад. — Не хочу, чтобы ты уходила, — на минуту замолкает, не в состоянии сказать о разрывающих чувствах. Зарывающаяся носом в цветущих кудрях Женя старается утонуть в маленькой надежде, остаться жить в моменте невероятной близости. Все пепельные мечты путаются с разлетающимися пластмассой мыслями. — Не уйду. Веришь? — женщина упрямо подталкивает младшую к столешнице, на которой покоятся нетронутые четвертинки прописанного драже. Та на них даже не смотрит, ведь из букв на красочной обёртке, на каждой чертовой строке, складывается имя, и глаза начинает жечь. Она знает, что, претерпев боль, сможет открыть невиданное ранее. Знает, что ослепнет, навсегда потеряв для себя эти хромающие движения ресниц, хотя обретёт нечто нечеловеческое. То, что, к сожалению или же к счастью, не хочется получать, какой бы силой оно не обладало. — Быть может, не сейчас? — голос напоминает печальный звук скрипки, захватывающий с первых нот. — Я всегда буду рядом, — пальцы ложатся на солнечное сплетение и тянутся к звякнувшей подвеске, а на потрескавшихся уголках губ показывается нежная улыбка. — Вот здесь. — Только ради тебя, — обречённо покачав головой, фигуристка выхватывает пачку, пару минут скомкано крутит её в поисках ответа на немой вопрос и хмурится, стоит паре белых пилюль с характерно громким треском выпасть из блистерной упаковки. Все вокруг звенит — звенит светом и тенью, звуком и безмолвием, пустотой и взглядом из тёмного угла. Ей страшно. Глоток, глухой кашель, и именно тот вздох, когда полностью опустошаешь лёгкие, решившись довериться человеку. — Ты умничка, — Тутберидзе, касаясь осунувшейся спины, трепетно ведёт вдоль позвоночника незримую черту, задевает каждый изгиб. — Думаю, нам пора, — кивает в сторону постели, но, уловив по-детски искреннее, чистое негодование в чужом взоре, добавляет. — Поздно. Дрожащая Медведева нехотя соглашается, безмолвно делает пару шагов в сторону возлюбленной и утыкается той в шею. Руки сплетаются на хрупкой, подобной хрусталю талии, а спортсменка, кажется, забывает, как дышать, растворяясь под напором того тепла, что греет в суровую зимнюю пору лучше, чем смородиновый чай с апельсином, бегущее от него облако свинцового пара, шерстяные носки или малиновое варенье. Блондинка, слегка покачиваясь из стороны в сторону, ведёт Женю к спальне и укладывает её, словно грудного ребёнка, сменяя жар прикосновений пуховым одеялом. Она понимает, что их время давно потухло, и жить в этом доме больше не в силах, только не может поделиться вьющимися осознанием с воспитанницей. Не смеет разбить мерцающую в отдалении бурых очей мечту, которые не верили, что злосчастные календари не врут. — Ты ведь останешься? — испуганно дёргается девушка, ловя ускользающее во мрак запястье. Интонация полна беспомощной мольбы, кой не сыщешь и на дне океанов. — Я с тобой, помнишь? — Этери, ложась рядом, осторожно подбирает младшую под себя и заключает в спасительном кольце объятий, стараясь укрыть от непробудного мрака гниющего мира. На ухо напевает породнившуюся за одиннадцать лет колыбельную, что звучала каждую ночь перед волнующими душу чемпионатами, баюкает, отчего судорожно пытающаяся не забыть шатенка медленно проваливается в глубокий сон. — Прости...

***

Наконец светает, и яркие лучи летят от горизонта прямо в окна. На границе неба золотом, персиком и морской голубизной разливается тихое утро. Слышно, как кричат птицы наверху, внизу, вокруг, везде. Они зовут просыпаться, бежать, зовут вспомнить, кто ты на самом деле. Фигуристка пробует приторный вкус первой секунды настоящего, вероятно, самого желанного момента наступившего сегодня, шарит по серым простыням ладонью, но чувствует, как их обжигает колючая проволока пустоты. От накрывшего пыльным пледом осознания начинает колоть под горлом. Мутные, с сетью застывших слёз глаза открываются резко. Манящие затянувшейся тоской мысли сбиваются в пучину. Очередной ночной кошмар, начавшийся ближе к рассветному часу. — Ты обещала! — крик разрывает грудную клетку, а кулаки яростно врезаются в сведенные стопы. Вскакивая с кровати, Медведева хватает несчастную разукрашенную, блистающую упаковку, что безмятежно лежала на тумбе, и с рыком швыряет ту в угол, но взор цепляется за стоявшую вблизи рамку с солнечной фотографией. — Ненавижу тебя. Слышишь? Ненавижу... — слова бьются друг о друга, рушатся на тысячи осколков. За ними покорно следует напоминающее верного пса отчаяние. Никто не слышит. Не услышит. Хочется выть, ведь разрывается погасшее сердце. Женя мечется по комнате в бреду, как запертая в клетке синица, шипит что-то неясное, до тупой боли часто-часто дышит, пока не впечатывается в то самое зеркало. Замирает, разглядывая человека в отражении, замёрзшие солёные дорожки на алых щеках, и смазано хлопает ресницами. Камнем стучит ощущение потерянности, стоит дотронуться до еле заметного брелка, который затянулся на шее мокрой петлёй. — Ты будешь жить здесь. Так, Те-ри? — она всматривается в украшение и понимает, что сохранит его. Оставит в карамельных облаках, меж звёзд, на крышах многоэтажек — неважно. Оставит, продолжая утопать в безнадёжном, грызущем одиночестве.