Разбитые зеркала

…Камеру Виктории нашли на втором этаже поместья рядом с разбитым зеркалом. Тело найдено не было. Поиски ведутся и по сей день. По данным членов её группы, в ту ночь происходило что-то странное, но они не слышали ничего в стороне комнаты Виктории и лестницы. На последней записи с камеры, направленной на зеркало, удалось разглядеть силуэты детей…

***

— Я слышу топот. Боже, словно дети бегут по лестнице. Вы готовы это увидеть? — еле пересиливая страх, она натягивает маску храброй исследовательницы и направляет камеру в коридор, стараясь говорить как можно тише, повторяя себе, что это стоит того, — они…они правда там, — и она следует за тенями, скрывшимися во тьме второго этажа, куда владельцы объекта просили не ходить-может рухнуть, — хах, эта лестница действительно ветхая, лишь бы не развалилась под ногами, — за сломанные перила хвататься страшнее, поэтому она, пытаясь разглядеть хоть что-то в тусклом свете фонаря, шаг за шагом медленно поднимается, — пусто? — Матушка… Камерой Виктория обводит коридор, устланный плешивым длинным ковром. Сердце колотится так, что заглушает женский крик. Где-то смеются дети. Кто-то плачет. Разносятся звуки рояля. Множество звуков сливаются в одну отвратительную симфонию. Руки трясутся, из-за чего на записи невозможно ничего разглядеть. — Там что-то есть. Она почти вплотную подходит к стене, кладёт камеру с фонарём за собой. Виден её хрупкий силуэт, стоящий перед чем-то, накрытым тёмно-красным покрывалом. Дрожащая рука тянется и стаскивает его. Под ним зеркало. Все зеркала первого этажа разбиты, но это, в раме, отдающей золотым блеском, абсолютно цело. В отражении расширенные от ужаса глаза Виктории и пять детских фигур, медленно приближающихся к ней. Запись обрывается.

***

Матушка…матушка…матушка…матушка…матушка…матушка…матушка…матушка…матушка! — Матушка, Лана снова плачет. Батюшка злится, — над кроватью стоит тощая бледная девочка с большими ясно-голубыми глазами и длинными светлыми косами, — пожалуйста, матушка, — по её щекам текут слёзы. На руках девочки маленький кричащий ребёнок. Виктория бегает взглядом по её лицу, пытаясь понять, что происходит. Последнее, что она помнит, — отражение. И вот уже она в залитой светом комнате, чем-то похожей на ту, где должна была ночевать. Снова шум, а в теле жуткая слабость. Она закрывает глаза и тонет во всём этом. Крики, смех, топот, рояль и грубый мужской голос снова мешаются, обволакивая до кончиков пальцев. Вновь открыв глаза она не видит никого. За окном темное небо и яркий-яркий месяц. У постели горит свеча. В люльке рядом слышно какое-то шевеление. Пересилив себя она поднимается и на ватных ногах идёт к окну-с удивлением не обнаруживает зарослей, зато видит целые дома деревни на месте, где должно быть пепелище. Осмотрелась-комната, словно музейная, будто она в прошлом. — Бред, бред, всё сон, — затаив дыхание, Виктория заглянула в люльку. Ребёнок тянул к ней руки. Она с ужасом осознала, где видела этого ребенка. Перед глазами всплыли потрёпанные фотографии семьи разорившихся дворян. Ноги подкосились. Потеряв её из виду, ребёнок расплакался. Кто-то забежал в комнату. — Матушка, что же вы? — и снова эта девочка, лет двенадцати на вид. Она взяла ребёнка на руки, принялась качать, — вы слишком слабы, — она с ужасом выглянула в коридор, услышав тяжёлые шаги. Явно не ребёнок. — Очнулась! — мужчина встряхнул Викторию, как тряпичную куклу, — я уж думал, подохнешь. Раз жива, детьми займись, — она не могла вымолвить ни слова, не веря в это безумие, — ишь как глаза выпучила! Давно не колотили?! — Батюшка, матушка ещё слаба, — пытается вступиться девочка, но получает пощёчину за наглость. — Женщина долна молчать, пока говорит мужчина. Вся в мать! Заткните эту дрянь и дайте мне выспаться, раз на моём горбу сидите! — ребёнок стал кричать лишь громче. Мужчина, всё так же громко топая по скрипучим половицам, скрылся. Виктория не могла пошевелиться. Плачущая девочка пыталась хоть как-то успокоить свёрток на своих руках. Виктория отползла к окну и обняла колени руками. Не своими. Скрутило желудок от вида болезненно тонких рук и мертвенной бледности, будто действительно она умирала. Но она здорова. По крайней мере, была здоровой, когда ехала в эту проклятую усадьбу. В комнату заглянуло ещё несколько светлых макушек. Все они с интересом разглядывали комнату матери. Поймав строгий взгляд девочки, закрыли дверь и разошлись по комнатам, стараясь быть как можно тише, чтобы не злить отца сильнее. Виктория не заметила, как снова заснула. — Мари сказала, что вам лучше. — Мэри, дурак, — мальчишка толкнул такого же мальчишку, повторяя имя сестры на французский манер, как учил отец. — Я…я ничего не помню, — обдумав всё, пока была одна, Виктория заняла единственную позицию, которая казалась ей подходящей-играть в потерю памяти. Открыв от удивления рты и забавно выпучив голубые глаза, мальчишки разглядывали её. Они и представить не могли, как это человек может ничего не помнить. — И нас не помните, матушка? И сестёр с отцом? — они накинулись с вопросами. Подбив подушку, Виктория облокотилась на спинку кровати. Отвечала, как заведённая, на каждый вопрос «не помню». Гладила их макушки, пытаясь вжиться в роль матери и узнать как можно больше. На последок попросив бумагу, чернила и перо, попросила мальчишек, Павла и Фёдора, дать ей ещё немного отдохнуть, как бы эгоистично в их ситуации это не было. Получив письменные принадлежности, Виктория закрыла дверь и села за стол. В музее, где подрабатывала, уже пробовала писать пером, так что сейчас это не составляло огромного труда: «Виктория Дроздова, в 2022 году попавшая в прошлое. Около двух дней я нахожусь приблизительно в… году в поместье дворян Ковалевских. По видимому, уже после их разорения…известно, что после смерти больной матери в одну из ночей от голода умерла младшая дочь-Лана. После в конец обезумивший отец перебил детей и покончил с собой. В ночь «переселения», думаю, Виктория Ковалевская действительно умерла, но её место заняла я. Значит ли это, что и история изменится?»