Рассвет

      — Что такого особенного люди видят в закате? Особенно в закате над морем. Он должен быть в топе самых излишне романтизированных вещей всех времен и народов! Ничего ведь знаменательного, замечательного или загадочного, но ты сидишь и просто смотришь, будто бы самый увлекательный фильм. Даже писателям приходится выдумывать символы, связанные с этим явлением, потому что, если честно, они и сами не в силах разгадать притягательность заката. Скромный поэт опишет краски вычурными словами, типа сольферино и парнасская роза, «аромата которой были духи красавицы из прибрежного городка». В этом случае закат лишь повод для набора метафор, сравнений и эпитетов. Романист с верой в светлое будущее охарактеризует вечернюю зарю как новое начало — потому что солнце снова появится завтра, что бы ни происходило. Другой же, философствующий, видящий обречённость и трагизм бытия, скажет, что заход солнца символизирует окончание жизненного пути героя, но узнаем мы это только в конце, когда герою, погибающему на войне, привидится этот эпизод. А четвёртый ответит, что это всё полная херня, закат никак не может влиять на судьбу человека. Закат — это просто закат.       — И вовсе не херня, — возмутился Задрот, зарисовывая в скетчбуке пастелью мягкие краски зрелища напротив. Он сидел на диване, отчего обстановка вокруг дышала безмятежностью, тишиной и художественностью.       — Полная, — повторил Упырь, оттягивая пасторскую колоратку, она давила на шею и чувства.       — Пастору так говорить не пристало, — ответил Безымянный. Он стоял, опершись спиной на ствол пальмы. Серебряные пуговицы мундира были потёрты, но всё ещё могли ловить цвета заходящего солнца.       — А я особенный, — оскалился Упырь. — И не надо меня звать Пастором. А то не отвертишься от проповеди.       — Я то, чем ты станешь, — ответил Безымянный и опустился на песок.       — А мне вот больше интересно, кого Дикий Пастор записал в романисты, — тонкие пальцы Дивы кокетливо заправили красные волосы за ухо.       — Я Упырь! — возразил Пастор. То есть Упырь. — Романист — это Пати.       — Пф, — возмутился названный, как две капли воды похожий на Диву, только волосы покороче да прикид не такой аккуратный. — Я не думаю о будущем. Жизнь — сейчас.       — Ой, в каком-то сериале так говорили, — подал голос Задрот.       — Ну ты же точно знаешь, в каком, не так ли? — Дива так просто не отстанет.       — Нет, — буркнул Задрот определённо неправду и нацепил капюшон толстовки болотного цвета.       — Это ты всё придумываешь, — Упырь вплотную подошёл к Пати. — Жизнь-то, может, и сейчас, но завтра она тоже будет, и послезавтра. И я уверен, что ты строишь планы время от времени.       По щелчку пальцев в ладони Упыря появилась сигарета.       — Будущего нет, пока оно не наступило, — и Пати выхватил сигарету.       — Будущего нет, пока мы сами его не создали, — подал голос Задрот.       — Будущего нет, потому что времени плевать на человеческие понятия, — это уже Дива.       — Будущего нет, — а это, конечно, Безымянный.       — Ой, блядь, — закатил глаза Упырь, подошёл к дивану, сложил руки на мягкую спинку и прислонился к Задроту: — Ты не засиделся, приятель?       Наблюдатель, сдвинув брови, покосился на Упыря.       — Понял, — Упырь примирительно поднял ладони. — Мы хотим спокойствия, умиротворения и тихо творить. Наслаждайтесь уединением, мальчики!       Подмигнув, с хитрой улыбкой он направился к волнам, сел на мокрый песок и опустил ноги, в ботинках и брюках, в воду.       — Его жалко, — никто, кроме Дивы, не осмелился бы сказать такое вслух о Диком Пасторе. — Хочется вырваться, а места нет. Он так давно не сидел на диване, — рассеянный взгляд скользнул по спине Упыря, который тут же раскинул руки и повалился на песок, глядя в небо. — Даже Безымянный находится там чаще.       — Потому что он нужен для сюжетов, — ответил Пати, подходя к Диве. — Как писать о бедах судьбы без опыта солдата, побывавшего на Чёрном Параде?       — Мы с тобой тоже знаем немало о бедах.       — Не жалей его. Посмотри, он просто ёрничает, вызывает сочувствие. Постоянно так делает.       — А может, нет? Что мы знаем о душе другого? Вот думаем, он не страдает, ему на всё плевать, настроение приподнято. Но внутри….       — Я не страдаю, мне поебать на всё, настроение в ажуре! — перебил Диву Упырь.       — Он просто позер, — обычно безмятежные глаза Дивы сейчас полны сочувствия, — но терзающий себя, священник, который постоянно себя исповедует.       — Здесь есть возможность утопиться? — снова подал голос Упырь. — Я не могу существовать в этой вселенной высокопарных фраз!       — Ты тоже ими говорил, — Безымянный вкинул взгляд вдаль. Не на закат, куда-то дальше.       — Больше мне не дают этой возможности, — пробурчал Упырь. — Это были не такие фразы. Они были о жизни, любви, смерти, философии. И если я их завуалировал, то потому что так слышал. И не было бесконечных страданий, как у некоторых.       — Субъективно, — ответил Безымянный.       — Моё субъективно — объективно.       — Объективность невозможна, — сказал Пати. — У каждого своя реальность, мы сами для себя описываем факты, предметы, явления.       — Спасибо за точку в споре, — ответил Упырь и поднялся на ноги. Он острым взглядом наблюдал, как Задрот складывает пастель в металлический ящичек. Значит, собирается покинуть диван. Упырь начал подкрадываться.       — Я не спорил, — вздохнул Безымянный. — Спорить — глупо. Мы спорим сами с собой.       — Окей, пусть глупо… — бормотал Упырь, медленно, грациозно, по-кошачьи подбираясь к дивану. Он сейчас согласится с чем угодно, лишь бы успеть, лишь бы… Мелькнули длинные ноги в сапожках и место Задрота уже занято Дивой. — Серьёзно? Вот так, да?       Упырь усмехнулся. Он посмотрел на Наблюдателя:       — Сидишь тут в этой дурацкой рубашке зелёной и ничего не хочешь? Только тишины? Хорошо устроился, да? Нашёл рецепт счастья? — Упырь ударил ногой о песок, золотые песчинки рассыпались в стороны.       — Каков, любопытно, рецепт несчастья? — отрешённо произнёс Безымянный.       — Что ты несёшь? — поморщился Упырь.       — Я говорю логично. Все говорят о рецептах счастья, а какой рецепт несчастья?       — Людям не нужны такие рецепты, — махнул рукой Упырь. — Рецепты — это что-то полезное. А что полезного в несчастье?       — Вдохновение?       — Ты не будешь вдохновлён, искусственно создав себе несчастье, — ответил Пати. Он надел на глаза жёлтую маску, вытащил из-за пояса футуристический пистолет и прицелился в заходящее солнце. — Скорее, совесть заест, затравит. А вот счастье — это другое. Ты будешь рад, что получил то, что желал, своими действиями, а не чудом. И вдохновение появится.       — Оно появится, если ты и не добьешься желаемого. Рецепт счастья — универсален, — Упырь хлопнул Безымянного по плечу. — Пользуйся.       — Я имел в виду — вдохновение справляться с бедой, — ответил Безымянный.       — Ох, вечно эти ваши размышления, — Упырь взлохматил и так уже порядком растрёпанные волосы.       Наступила тишина, нарушаемая только шелестом волн и мелодичным мычанием Дивы. Свежий ветерок переворачивал листы скетчбука Задрота, легко трепал отросшую чёлку Наблюдателя, теребил перья на боа Дивы. Пати продолжал целиться в воображаемых врагов постапокалипсиса. А вдруг — на диван? Тогда пригодится их облик. Для новой идеи, для нового выпуска комиксов. Безымянный всё так же нахмуренно глядел за океан, наверняка видя там чёрно-белое шествие в руинах. Задрот выводил на песке фигуры. Сначала это были закорючки, потом они оформились в фигуры людей. Одна из фигур держала гитару. Упырь с грустью, хотя могло показаться, что с ненавистью (но такое лицо, что поделать? Оно не хочет показывать истинное чувство!) смотрел на Наблюдателя. Вдруг тот встрепенулся и внимательно посмотрел на Диву. Потом повторил мычание, пытаясь поймать едва наметившийся рисунок.       Это взбудоражило всех. Даже Безымянный оторвался от созерцания и подошёл поближе. Задрот прижал к себе альбом, в который начал переносить рисунки с песка. Пати поднял маску на макушку. Они даже и не заметили, как постепенно присаживались кто на свободное место на диване, кто на подлокотник, кто на спинку…       Зато это заметил Упырь и с возмущением развёл руками. Это было не по правилам! Как мог Наблюдатель пустить их всех вместе к себе? Только если в случае… Но разумно было не скандалить громко. Упырь подкрался и несмело присел на краешек подлокотника. Если уж к ним пришла новая музыка, то он тоже хочет участвовать. Уж пара идей-то у него завалялась ещё с две тысячи пятого.       Сначала они молчали, вслушиваясь в мелодию-мычание Дивы. А потом Задрот всполошился, открыл свой альбом и начал быстро рисовать:       — Ударные! — возвестил он. Контуры барабанной установки появились на бумаге. — Сначала тик-так, как часы, — и вот уже циферблат виднеется в углу. — А потом так — бац! И потом резко гитарная партия! — на листке нарисовались руки с барабанными палочками.       — Вот такая, да! — и Пати вслед за Дивой начал выводить мелодию вступления, ещё громче. — Рэй всё напишет, надо будет его позвать.       — Я бы добавил протяжности, — мечтательно произнёс Безымянный. — Что-то необычное и грустное. Электро-акустическую скрипку.       — А вот зазвучит бас, — тонкий палец Дивы прочертил рваную линию по краю листа. — Надо пригласить Майки!       — Мы снова соберемся и напишем что-то…       — Рэй, Майки, — громко произнёс Упырь. — И, значит, раз уж полный состав, надо звонить Фрэнку.       — Ах! — Диву как ветром сдуло с дивана.       Пати и Задрот вскочили, Безымянный медленно поднялся и снова отошёл в тень пальмы.       — Звонить…. Фрэнку? — жалобно промямлил Задрот.       — Конечно, надо говорить с Фрэнком, — отчеканил Упырь. Он смотрел на пустое место возле перепуганного Наблюдателя. — В прошлый раз мы, вот так вот прячась в себе, решались поздравить его с новым альбомом несколько дней. В итоге Пати что-то сочинил про занятость в некой лаборатории. Какой, нафиг, лаборатории?       — Должен же был кто-то что-то сочинить? А то нехорошо вышло…       — И сейчас надо. Новой песни без Фрэнка не выйдет. Нового альбома, нового тура. Тебе ведь этого хочется? — Упырь взглянул на Наблюдателя. Разрешения сесть рядом Упырь не получил. Но он ждал. Ждал чёртовой возможности быть на диване в тот момент, когда будет звучать его голос, улыбаться его лицо, сверкать его глаза… Упырь покосился на рисунок Задрота на песке — фигуру с гитарой, посмотрел на Диву, чья рука на груди, казалось, пыталась унять сердце, на такого спокойного с виду Безымянного, на Пати, который снова спрятал глаза за маской.       Очевидно.       — Мы не напишем новых песен для группы одни, — сказал Упырь. Он поднялся с подлокотника и двинулся к сидению. — Как Рэй, Майки, Фрэнк должны быть с нами, потому что My Chemical Romance — одна команда, так и мы должны собраться.       Запрета не чувствовалось, и Упырь уселся на диван. Какое это ощущение… как давно он не показывал миру себя. Потом подвинулся, уступая Диве. Пухленький Задрот устроился на подлокотнике, как и Безымянный. Пати в своей манере заскочил на спинку.       — Давай, Наблюдатель, — произнёс Упырь, — возьми ручку, диктофон и лист бумаги.       Что-то изменилось. Свет стал другим. Более белым, более ярким. Солнце изменило свою траекторию, и компания Личностей теперь наблюдала не за закатом, а за рассветом.