Пятнадцатое

      — Осуждаешь?       Голос звучит хрипло. Говорить больно, и эта боль даже какая-то непривычная, новая. Челябинск живёт с постоянным чувством того, что лёгкие вырвутся наружу, голова наконец расколется, а собственное состояние его задушит, и привык к этим чувствам настолько, что когда шею начал стягивать не привычный табачный дым, а ничто иное как шнур от удлинителя, в голове промелькнула мысль, что такая боль ему даже нравится. Оказалось, что повеситься ему невозможно, поэтому табуретка лежит где-то в стороне, люстра почти падает вниз, шатаясь под потолком, а Юра сейчас лежит здесь перед Костей, под прикрытым окном на холодном ковре, пытается скрыть слегка виноватый взгляд, растянутую до кровоподтёков кожу шеи и стекающую из носа струйку крови в полумраке комнаты. Не получается.       Глаза напротив прожигают во лбу горячее пятно. Казалось, его можно ощутить, если прикоснуться. Но, несмотря на это, Татищев упорно не поворачивает голову. С надломленной улыбкой выжидает ответа.       — Пытаюсь понять.       Не осуждает, нет. Костя сейчас в бешенстве, в недоумении, в некоей безысходности от такого вида Юры, но не осуждает. Смотрит он пристально — это лишь за неимением ответов на ещё не заданные вопросы. Ещё не заданные, потому что слишком неожиданно было прийти в чужую квартиру, где обычно были звуки максимум игры в танки, и слышать сдавленные хрипы о помощи из гостиной. Мозг соображать не успевал, зато ноги неслись как не в себя, чтобы поставить Костю перед ситуацией: вот висит Юра, руками держится за провод у себя на шее, ногой пытается достать до стула в паре метров от себя, его лицо всё сине-красное, а смотрит не то с шоком, не то с испугом, не то с непонятной, в данный момент, эйфорией. Позже Уралов думает, что это, скорее всего, из-за недостатка кислорода в мозге.       — Зачем? — да, вопросов больше, некоторые из них, может, и важнее, некоторые — менее, но конкретно этот выбивается из общего табуна чёрной овцой.       Юра пожимает плечами. Он сам не знает, зачем. Может, чтобы попробовать новые ощущения, ведь старые уже порядком подзадолбали, и даже "любимые" сигареты не доводили до нужного порога, дёргая за ниточки блуждающий нерв. Может, чтобы дать волю эмоциям. Хотя, этот вариант отпадает, наверное. Он, лежит, внутри готов взвыть от неопределённости и истерии, пролить на советский ковер два, а то и три литра слёз, свернуться калачиком и тихонько постанывать от подходящего кашля, но на его лице — улыбка. И он не знает, как эту улыбку с себя снять, не знает как в очередной раз отшутиться и закурить, и это незнание пугает пуще прежнего. Может, чтобы со всем наконец покончить. Со стягиванием в грудной клетке, с бесконечным шумом в голове, с уродливыми, серыми выходными и буднями. Да и, банально, с собой, чтобы тот же самый Костя уже не беспокоился о том, сколько сигарет Юра за сегодня выкурил, съел ли оставленные в морозилке пельмени, выходил ли из дома за последнюю неделю.       Делая тот злосчастный шаг, правда, Юра совсем не думал об обратной стороне. Что Костя всё ещё будет беспокоиться, просто теперь о другом, что проблемы никуда не денутся, и их всё ещё надо будет кому-то решать, что его боль по телу и в душе останется, разгораясь лишь ярче. Не думал он и о том, что затея с повешением у него может не получиться, а потому стойкое ощущение того, что он опять сделал всё не так, гложило в десятки, если не тысячи, раз сильнее и больнее. В горле стоит ком, который Юрий, как бы не пытался, проглотить не может. Он слышит сдавленный выдох сбоку и телодвижение в свою сторону, резко перепуганно поворачивает голову под удивлённый взгляд Кости. Тот застыл с протянутой рукой на секунду, потом вновь приближаясь ею к чужому лицу.       — У тебя кровь из носа. — комментирует свои действия Екатеринбург, вытирая платком, невесть откуда у него взявшимся, уже слегка запёкшуюся жидкость.       Юра думает, что это похоже на сон. Сюрреалистичный, некрасивый, грязный сон, который прекратится вот-вот. Но этого не происходит, и остаётся только прикрыть глаза, позволяя лёгкой ткани идти по своему лицу. Юра чувствует табун мурашек. Такие, которые были при злосчастном шаге, которые были сейчас. Живые. И живые не в плане того, что у них сердце бьётся, и они дышат. Юра, вон, тоже с сердцем и лёгкими, но назвать живым себя не может. Живые где-то внутри, дающие свою жизнь ему. Он смотрит на Костю, и ему резко кажется, что глаза у того ярко-ярко горят янтарём. Когда кажется — креститься надо, чтобы не казалось, но Татищев от этого миража отказываться не хочет.       — Глаза у тебя красивые. — выдаёт, и видит, как Костя в лице меняется и как-то по-странному приподнимает уголок губ.       — У тебя кислородное голодание, Юр, бредишь уже. — Костя берёт того за локоть, сам тоже приподнимается с пола. — Пошли, подышим.       Татищев на реплики не отвечает, пусть и считая их несколько странными, ведь одышки у него уже нет, да и мозг работает, вроде как. Послушно потакает прикосновениям Кости, тоже медленно встаёт, давая темноте в глазах отойти. Насчёт кислородного голодания он не знает, но вот крови на весь организм у него мало, поэтому движения выходят трясущимися, неуверенными и скомканными, особенно если сравнивать со здоровыми Костиными. Еле как добираются до балкона: Юра опирается на стены и плечо друга, а Костя и не против побыть опорой, заботливо подставляет руку, чтобы брюнет не свалился на ближайший шкаф с острыми углами и не разбил себе чего-нибудь. Ещё и косяки один за одним собирают, ведь ориентироваться в почти чёрном коридоре, единственным источником света в котором является соседняя далёкая комната, — довольно сложно.       На балконе морозно. Зимний воздух, ещё и чистый (насколько это возможно в Челябинске), по сравнению с прокуренным квартирным, неприятно обволакивает тело гусиной кожей, заставляя свести зубы и продрогнуть почти сразу. Юра прислоняется лбом к стеклу. Обжигающе холодно, но терпимо. Костя заходит за ним, спиной опирается на несущую стену, наблюдая за Татищевым. Он глаза прикрыл снова, дышит шумно, отчего стекло запотевает.       — Закурить хочу. — произносит тихо, но чётко. — Катюш, будь другом, принеси с комнаты сиги.       — Нет. — также чётко отвечает Уралов спустя пару секунд, даже не удивившись. — Хватит уже.       — Со мной дружить? — Юра пропустил смешок, слегка закашливаясь. Так и не дождавшись ответа, говорит сам себе: — Пожалуй.       Стоят в молчании, слушают утихающий ночной город, слушают ругающихся соседей, слушают звуки из квартиры: где лампочка цокнет, где холодильник загудит. Вернее, нет, не слушают. Слышат скорее. За окном не происходит ничего, и именно поэтому резкий, пусть и далёкий, хлопок салютов обращает на себя внимание почти сразу, заставляя взгляд искать нужные цветные вспышки.       — Так ты зачем пришёл, Костян? — Юра оборачивается к другу, а тот глаза тупит в непонимании. Он объясняется: — Не, я рад, конечно. Просто, ты же явно не для того, чтобы с петли меня снимать, заглянул.       Уралов вспоминает про брошенный впопыхах пакет: с упаковкой в виде сердца подарочных конфет, с парой банок пива и шаурмой. Он смеётся под удивлённый взгляд, путает руками свои же волосы.       — Поздравить с днём психически больных. Как совпало, конечно. — Татищев сильнее выгибает бровь, всем видом показывая недоумение. Костя ещё секунд десять смеётся, потом глядит на наручные часы. — Правда, опоздал уже. Пятнадцатое.