Зависть

Ты даже не представляешь, как много времени проводишь в водах моего рассудка. Плаваешь там, пока не превратишься в человека-амфибию. Я готов держать тебя взаперти целую вечность, только бы никогда не видеть наяву. Почему бы нам просто не разбежаться по разным вселенным? Это у остальных при виде тебя восторг из глаз да вспышка конфетти в пустой камере сердца. Чон Чонгук, лучший студент университета — нет равных, нет достойных. И только я, как идиот, мечтаю оказаться рядом, чтобы сместить с пьедестала. Хочу туда, где ты, хочу выше; хочу лучше. Боже, как много я хочу. Как мог я думать, что в институте будет легко? В школе отличник, а в высшем учебном заведении — середнячок. «Нельзя быть лучшим во всём». Но ты ведь как-то смог. Думается мне, руку к твоему созданию приложили не только высшие силы. Гибрид, помесь ангела и демона; невинность Рая на устах и похоть Ада под рубашкой. Таких как ты штампуют на фабриках, не иначе. Но больше всего бесит личина, за которой ты прячешь своё сумасбродство. Умные мальчики не должны вести себя так. Они не должны покорять красотой и пленить томным очарованием, будто американские идолы, отыгрывающие роль короля выпускного вечера. Ты либо популярный, либо гений — вместе не дано. Так почему же ты решил, что имеешь право сопротивляться природе стереотипов? Я ничего не умею. Хорош лишь в том, что требует прилежания, но ты и эту стезю у меня забрал. Благодаря тебе я всего лишь посредственность. Пустое место. Неужели так трудно было среди тысяч личных совершенств выбрать иную прихоть? Ты залез туда, где нахожусь я, теперь мне совсем нет жизни. Падаю в чужих глазах, но только на контрасте с тобой. Не буду врать, я почувствовал это давно, только не смог себе сразу признаться. Ты был хорош на волейбольном матче. Я пришёл поддержать Хосока и — так и быть, признаю — в очередной раз отцедить желчи в твою сторону. Девушки возле меня шептались о том, как красиво вьются твои влажные волосы, я же думал о том, как мокро, должно быть, у тебя под футболкой. Не очень возвышенные чувства, знаю, но тебе придётся привыкать — я не имею привычки мыслить приличиями. С каждым последующим абзацем я буду опускаться всё ниже, пока не окажусь на коленях перед тобой. Но обо всём по порядку, никаких спойлеров (хотя какие же это спойлеры — ты ведь там тоже был). Так о чём это я? Ах да, волейбольный матч. Я подошёл перекинуться парой слов с Хосоком, когда ваша команда победила. Ты посмотрел на меня с интересом, ненавязчиво вклинился в разговор. Я тебе понравился? Возможно. Однако мне хотелось ударить по твоей самооценке и доказать, что не каждый барьер может быть преодолён тобой. Я посмотрел свысока и ответил как можно резче, но ненавистью унизил только себя; ты мило нахмурился. И вот, что мне удалось выяснить из разговора с тобой: ты не мудак — чёрт возьми, как же это разозлило. Лучше бы ты оказался мразью, лучше бы всем видом кричал: «Ударь меня, я зазнавшийся выскочка», — тогда бы моя ненависть имела хоть какое-то оправдание. Но ты оказался милым, обаятельным и вежливым парнем. «Почему ты так хорош?» — спросил я себя в тысячный раз. Чем больше ненавижу, тем сильнее хочу обожать. Понадобилось много времени, чтобы признать: это зависть. Чёрная, обгладывающая до костей зависть. Мне больно от того, что ты занимаешь место, которое я хочу занимать. Рыдаю от злости каждую ночь, потому что считаю это несправедливым; физически болею духовным истощением. А потом был сон. В нём ты извивался подо мной, умолял о многом. В фантазии проще всего оступиться, я знаю, и почему-то мой мозг решил, что я непременно хочу тебя в свою постель. Хотя, пожалуй, это было ожидаемо. Ведь я хотел тебя превзойти, хотел оказаться выше, а подчинить тебя можно было только таким способом. Я разрываюсь от желания восхищаться и ненавидеть. Ищу в тебе изъяны, притягиваю за уши причины не любить, но ты так хорош во всём, чему отдаёшься, что не испытывать безудержного восторга, глядя на тебя, кажется попросту невозможным. Ты мог бы стать любым жанром музыки, мог бы перевоплотиться в тысячи направлений искусств — даже тогда заядлый любитель классицизма полюбил бы в тебе росчерк постмодерна. О чём ты думал, когда я прижимал тебя к стене у Хосока на вечеринке? Куда смотрел, кусая губы до привкуса металла на языке? Я увидел в твоих глазах блеск и на секунду поверил, что это был блеск обожания. «Уединитесь уже», — хохочет одногруппница; её щёки пылают, кожа блестит. Я делаю шаг назад, выдыхая. Слишком разозлился, слишком озверел, но ты вынудил меня, когда впервые в жизни позволил себе дерзость. А что, жертвы беспричинной ненависти могут отвечать? Не думал, что ты посмеешь. Если бы смолчал — заслужил бы моё уважение. Хотя зачем оно тебе нужно? Уже через минуту мы обжимались на кухне возле распахнутой двери. Подумать только, зайди кто-нибудь за напитками, нас бы тут же раскрыли. Знаешь, почему я не запер дверь? Потому что не верил, что близость в самом деле случится, не верил, что дойду до конца и позволю себе сорваться. Но ты вздёрнул подбородок, посмотрел на меня так, словно я ничтожество, и тогда захотелось опустить твою гордость хотя бы до уровня моих глаз. Я не смог остановиться — ты не позволил. Ты разрешил сделать всё, а мне не посчастливилось оказаться слабым. Я целовал так много твоей кожи, но до губ ни разу не добрался. Залез в джинсы, довёл до спутанных ругательств, до красных следов на губах. Готов признать: мне понравилось. Пусть я и не кончил, но вид твоей слабости в конце приятно меня удивил. Обуздать предмет зависти, заставить его дрожать — разве не это великая благость Создателя? Я так увлёкся, что поцеловал тебя у виска, слизал солёный пот, закрыл глаза и услышал, как ты стыдливо всхлипнул, наслаждаясь. Но после того вечера ничего не изменилось, и ты знаешь почему. Мне бы духу не хватило освободить вихрь безумия, что прятался в моей душе. За негативные эмоции держаться проще, они позволяют многое себе простить, но, что самое главное, в отличие от положительных черт, не призывают держаться высокой планки. С плохого парня не спросят, легче сбрасывать на немилость характера и упиваться слабостью духа, чем стремиться к идеалам. А я так устал стремиться. Ты ведь тоже, да? Потом твой сосед уехал на праздники, оставляя вашу комнату пустовать. Я знаю, это было неправильно, но ты меня опять не остановил. Скажи, ты правда так сильно желал внимания, что был готов согласиться даже на такую близость? Я ведь мог не сказать за ночь ни слова, уйти до рассвета и ни разу не поцеловать. Для меня это было сомнительным удовольствием — слишком быстро, слишком обрывочно, — но я не знал, как подступиться иначе. Я чувствовал превосходство лишь отдавая удовольствие, но не получая его взамен, ибо только так мог побеждать тебя. Ты наслаждался. Даже в такие минуты смотрел на меня с благодарностью, будто что-то внутри тебя сломалось и могло собраться воедино лишь со мной. Я не злорадствовал, как ни странно, но и жалеть не мог; пытался быть чутким в близости лишь для того, чтобы ты умирал от блаженства, понимая — так хорошо может быть только со мной. Даже здесь я тешил самолюбие, пока ты наслаждался унижением. Что ж, у каждого свои фетиши. К осознанию, что ты тоже всего лишь человек, я приходил постепенно. Иногда ловил влюблённый взгляд, чудом выживший в череде умертвляющей «зрелости» (ты боялся показаться слабым, поэтому старательно прятал любое проявление чувств), замечал твои ошибки в будничной жизни. Помню, однажды увидел тебя в библиотеке. На улице давно стемнело, на столах горели лампы. Ты тонул в учебниках и зелёном свете, прятался в тетрадях, вымученно потирая виски. Я замер, чтобы разглядеть внимательнее. Ты был красив в хаосе тяжёлой учёбы, боль на твоём лице делала тебя ещё красивее. Должно быть, это ужасно звучит, но более достойных комплиментов в моей голове не нашлось. Я тогда не решился подойти, но я хотел этого. Правда, всем сердцем. Не знаю, что бы сказал, но, наверное, рискнул бы улыбнуться и, может, признать твой успех. Ты тоже много трудишься, я знаю, просто иногда кажется, что я тружусь не меньше и заслуживаю хотя бы каплю твоего успеха. Но, наверное, дело ещё и в том, что я делаю исключительно неправильные вещи. Прилагаю усилия по кривой, тащу бадью с водой туда, где больше века никого не мучает жажда. Сизифов труд. Не в нём ли весь смысл? «Ты очень классный. Я тобой восхищаюсь». Ты сказал это однажды, и я понял, что уже проиграл. Как глупо: умирать от зависти к тому, кто втайне тобой восхищается. Хотя и тут ты оказался лучше меня, ведь восхищение и зависть — не равнозначные чувства; ты всё паришь в поднебесье, пока я бултыхаюсь в кислоте. Сколько ещё я должен страдать, прежде чем пойму: зацикленность на чужих успехах обесценивает собственные. Чтобы сделать что-то достойно, необязательно делать это лучше всех. Может быть, жизнь не соревнование, и в ней не нужно бежать из последних сил, задыхаясь, только бы самым первым пересечь черту? Я всё бегу и бегу, замечая единичные спины перед собой, но игнорируя толпу сзади. Иногда я рад, что ты бежишь передо мной, ведь так я хотя бы могу тебя видеть.

***

Тэхён посмотрел на количество получившихся листов и выдохнул, подытожив: — Наркотический бред графомана. Психолог посоветовал ему написать письмо и выразить в нём чувства, что накопились за время знакомства с Чонгуком. Отправлять ли его, сказал решить самому. Тэхён выполнил задание, но теперь, глядя на текст, не знал, как поступить с ним. Зачем Чонгуку это читать? Вряд ли он не знает, что творится с душой Тэхёна. Сила его зависти очевидна и без писем. Если Чонгук не идиот (а он, чёрт возьми, далеко не идиот), то давно понял, что с ним происходит. Он свернул листы, сделал пару загибов и собрал бумажный самолётик. Крепкий плотный аэроплан с синими чернилами на крыльях. — Трава рядом с тобой свободна? Тэхён поднял взгляд и увидел Чонгука. Тот, стоя в чёрном бомбере, улыбался, словно капитан волейбольной команды. Собственно, почему «как»? Тэхён ответил ему в привычной саркастичной манере: — Свободна, как и вся трава в радиусе ста метров от меня. Чонгук не воспринял его дерзость серьёзно. Он скинул рюкзак, положил на землю и сел рядом; немного помолчав, произнёс: — Тебя в последнее время не видно. Куда пропал? Не видно — это «не приходишь ночью перепихнуться», судя по всему. — Занимаюсь самокопанием. Очень увлекательное занятие, время сжирает моментально. Чонгук снова улыбнулся, но на этот раз как-то вяло и с оттенком печали. — Знакомое дело. Они оба молчали, не зная, что говорить. Тэхён чувствовал, как рядом с Чонгуком растворялась его уверенность. Появлялась откуда-то нервозность, дрожало тело, дыхание учащалось. Не выдержав гормональных издевательств, он тяжко вздохнул, и, видимо, сделал это так громко, что Чонгук принял всё на свой счёт. — Тебя так сильно раздражает моя компания? — С чего ты взял, что раздражает? — Глаза выдают. Всегда они так: говорят больше, чем желает сердце. Чонгука они сейчас тоже выдают — обнажают незавидные сердечные тайны. А что Тэхёну ответить? Просто сказать «я завидую»? Завидую до истошного крика, до слёз на покрасневших щеках, до разъедающей глотку желчи. Он исписал три страницы, чтобы это сказать, но в действительности мог обойтись одной строчкой: — Рядом с тобой я обычный человек. — Я рядом с тобой тоже. Но это комплимент для меня. Трудно ли быть идолом для бога? Тэхён хочет наверх, к высотам, а Чонгук вниз — туда, где не будут приставать с требованиями, которые давно осточертели. Может, им просто встретиться на середине? Вдруг там всего спокойнее? — Ты же знаешь, что это ненормально. — Тэхён начал нервно сжимать самолёт в руках, надрывая его крылья. — То, что между нами. Адекватные люди так отношения не строят. — Знаю. А ещё знаю, что люди совершают ошибки. Нельзя ставить на себе крест только потому, что травмы сделали тебя несовершенством. — Но я хочу быть совершенством… — прошептал Тэхён и окончательно оторвал левое крыло; строчки полетели к земле. — Ладно, забудь. — Он посмотрел Чонгуку в глаза, впервые находя силы, чтобы озвучить: — Ты потрясающий. Аж дух захватывает. И меня это невероятно злит. Но Чонгука откровение не задевает. Он лишь улыбается красиво и ярко — солнце бы ему позавидовало — и отвечает без цели оскорбить: — А ты обычный. И это заставляет меня чувствовать себя влюблённым. Тэхён закатил глаза, хотя на сердце предательски загустело от карамельного признания. Чувство такое, будто ложку сиропа влили прямо в кровь. Он неидеальный, он знает, допускает слишком много ошибок, а их нельзя прощать. Почему же Чонгук это не понимает? — Значит, тебе нравятся обычные люди? — спросил он с намёком на шутку; уже второе крыло полетело к земле. — Извращенец. Чонгук засмеялся, содрогаясь всем телом. Его яркий смех спугнул множество птиц, прилетевших за хлебом, который на деле оказался крошками бумаги. Тэхён, очарованный моментом, отправил к ногам ещё пару строк. Когда Чонгук успокоился, он наклонился вперёд и произнёс совершенно серьёзно: — Я тоже требователен к себе до мелочей. Наличие успеха не ослабляет уровень тревожности, а лишь загоняет в более строгие рамки. Но мне надоело это выносить. Я хочу позволить себе быть проще. Хочу быть свободнее. Тэхён попробовал это представить: наплевать на мнение окружающих, забить на ожидания. Должно быть, чертовски приятно. — Мы могли бы попробовать построить отношения по-другому, — продолжил Чонгук. — Ты хотел сказать «по-нормальному»? — Неужели у нас всё так плохо? — Чонгук, — Тэхён посмотрел на него через плечо, — у нас был секс, не единожды, и только потом мы научились говорить. Сейчас происходит буквально самый долгий разговор в нашей жизни. Обычно романтика в другом порядке случается. — Но мы хотя бы пытаемся говорить. Разве это не здорово? Тэхён отвернулся, не желая отвечать. Обломки его самолёта ветром унесло в сторону. — Что ты хочешь от меня услышать? — Губы едва шевелились, когда он пытался говорить. Ему было страшно от той лёгкости, в которую его насильно втягивали. — Согласись сходить со мной на свидание. Тэхён уставился на Чонгука, нелепо вскидывая брови. Сентиментальную глупость он ожидал услышать меньше всего. — Совместный поход к психотерапевту будет достаточно романтичным для тебя? Снова звонкий смех. Глаза Чонгука очаровательно зажмурились. Тэхён взглянул сосредоточенно, молча уточняя: «Я, вообще-то, не шучу». Но Чонгук и не думал о подобном. — Я пойду в любое место, которое ты выберешь. Просто хочу попытаться быть вместе с тобой. За попытку ведь не наказывают? Тэхён мотнул головой. Нет, не наказывают. И возможно, Чонгук прав не только на этот счёт. Ошибки совершаются нередко, но страшнее всего не допускать их, а принимать как должное и повторять из раза в раз, ничего с этим не делая. Тэхён хочет дать себе шанс научиться жить по-новому и что-то в себе изменить. Может быть, однажды ему это даже понравится. — Хорошо. На одно свидание я соглашусь. — Только на одно? — Будет ли второе, зависит от тебя. — Это вызов? Улыбка. — Это угроза. Чонгук потянулся навстречу и замер перед самым носом. Тэхён опять это почувствовал: неуверенность, потерю контроля. Когда его губ коснулась чужая нежность, он закрыл глаза и представил то будущее, которое может случиться, если он перестанет себя травить. От зависти не умирают. Но иногда так хочется… Становится смешно от мысли, что это их второй поцелуй за всё время. Первый случился, когда Тэхён из вредности поцеловал сразу после того, как принял в рот; Чонгук тогда в качестве ответа искусал губы до крови. Теперь Тэхёну нестрашно; страхи пришли извне, а тёплые надежды родились в глубине сердца. Он знает, что усложняет всё сам. Нужно лишь попытаться, нужно перестать душить себя собственными руками и посмотреть на вселенную, где его имя важно даже на последних строчках табеля успеваемости. Нужно лишь попытаться. За попытку ведь не наказывают?