Вы уверены, что звонят из банка?

Телефон трезвонил уже минуты две. Должно быть, он остался на столе в гостиной, звук шёл издалека. Рингтон был резкий, неприятный — какая-то установленная по умолчанию не мелодия даже, а какофония, ещё и с нарастающей громкостью. Надо будет попросить Наташу поставить что-нибудь другое. На самом деле, смартфон Герцену был совершенно не нужен. Последние года два, лишь завидев его пожилую кнопочную "Нокию", Наташа принималась за увещевания, и однажды он, наконец, сдался, хотя вполне довольствовался телефоном, пригодным только для звонков, и компьютером для всего остального. Теперь вот придётся отвлекаться от работы и спускаться на первый этаж, а ведь вряд ли это по делу: всё важное Александру Ивановичу, как правило, приходило на электронную почту. Звонить на несколько секунд перестали, но тут же начали снова, кому-то явно не терпелось переговорить со знаменитым Искандером. Современный девайс действительно обнаружился в гостиной, и Герцен отдалил его от глаз на расстояние вытянутой руки — жаль, не захватил очки, очень бы сейчас пригодились. Номер, однако, был незнакомый. С другой стороны, мало ли тех, кто только ещё ищет знакомства с Александром Ивановичем? Во времена "Нокии" всё было просто, надо было всего лишь нажать одну кнопочку, а тут с первого раза и не справишься — попробуй проведи пальцем по экрану так, чтоб ползунок с зелёной телефонной трубкой не соскочил и благополучно дошёл от левого края к правому. Наконец, Герцену это удалось, и почти немедленно он услышал встревоженный молодой голос: — Александр Иванович? — У аппарата, — отозвался он. — Я вам из Швейцарии, по неотложнейшему делу; надеюсь, вам сейчас удобно говорить, и никаких затруднений, потому как такие, знаете, обстоятельства, что тут уж медлить вовсе и нельзя. Швейцария? Герцен силился вспомнить, что за дела у него могли быть в этой стране. На ум тут же пришло что-то финансовое: хотя прямых связей со швейцарскими банками у Александра Ивановича не было, речь шла всё же о государстве, где билось сердце мировой экономической системы. В трубке меж тем продолжали: — Понимаете, дело деликатнейшее, касается до вашего денежного счёта, натуральным образом пытались ограбить, потому нам информация и передана, чтоб ваши сбережения тщательнейшим образом оградить, потому как, знаете, так ведь всю сумму разом снимут — и исчезнут в неизвестном, как говорится, направлении. Тут уж одно остаётся — заблокировать счёт, иначе никак, сами понимаете… тем более, деньги-то, кажется, не ваши, тут ведь уж совсем дрянь дело, ежели украдут, как вы полагаете? Герцен совершенно запутался. В ситуации, казалось бы, не было ничего подозрительного, но очень странно говорил этот субъект — будто ходил вокруг да около, не затрагивая что-то важное, даже ключевое. — Не мои деньги — это что же означает? — спросил он, — неужели фонд? — Именно-именно, те самые накопления, что вам оставил в сохранение господин Бахметев, у нас это всё записано, и документы имеются, однако для блокировки счёта надобны реквизиты вашей банковской карты, тут уж поспособствуйте, продиктуйте, а мы уж всё живо исправим, чтоб никаких проблем. Только вы, не дай бог, чего не подумайте, — трактовал незнакомец молчание Герцена, — банк тут вот даже и ни при капле, а вовсе, знаете, хакерская атака, неужто не слышали? Должно быть, в новостях-то не раз говорили, это же у нас такое не каждый день, далеко не каждый… А вы вот номер вашей карты назовёте, мы мигом это недоразумение уладим, никаким боком вас не заденет, можете быть уверены. Я и с господином Огарёвым уже переговорил, как со вторым, так сказать, гарантом, он вам всё должным образом подтвердит, ежели вдруг у вас какие подозрения. Пока он говорил, Герцен успел отыскать карту и теперь задумчиво разглядывал её. — Вам только номер нужен, я правильно понимаю? — И номер; а вы уж потрудитесь, продиктуйте, иначе, сами видите, уж как бы это вам очень невыгодно не вышло, а мы этого никак допустить не можем, чтоб такого человека обокрали — да и как, главное, подло: если б они на ваши личные средства покушались, так ещё полбеды, однако когда даже вам и не принадлежит, то это — разделите моё возмущение… Возмущения Герцен не разделял, его единственным чувством пока была тревога — если кто-то действительно пытается украсть бахметевский фонд, нужно срочно что-то предпринять. Конечно, он не виноват, но что будет с репутацией человека, замешанного в такую неприятную и во всех отношениях подозрительную историю? И так в последнее время многовато развелось охотников отыскать у него какую-нибудь слабость или что-то постыдное — словом, то, на что можно будет с триумфом указать российской публике и создать сплетню, а образ, окружённый сплетнями, уже не вызовет прежнего уважения. История с пропавшими двадцатью тысячами франков подошла бы для этой цели как нельзя лучше. Да и не одно это, что, в конце концов, за эгоистические резоны? Ведь он обещал Бахметеву, что деньги пойдут на благородное дело, он дал слово. А значит, эти деньги никак не должны пропасть. — Что ж медлите? — раздалось в трубке, — у нас с вами теперь каждая секунда на счету, сами не можете не понимать, какая вышла ситуация. — Ладно, пишите, — Герцен продиктовал номер карты. Даже не видя собеседника, он понимал, что тот старательно записывает: через каждые несколько цифр он нетерпеливо произносил что-то вроде "угу?.." — с интонацией не то вопросительной, не то довольной. — Вот благодарю. И CVV ещё запишу, ежели не возражаете, без этого никак-с, неблагонадёжно выйдет, мы и поделать ничего не сможем. Герцен назвал и CVV. Мысли его немного путались, происшествие действительно было из ряда вон выходящее. Надо будет позвонить Огарёву — неужели его реквизиты тоже потребовались? Всё это странно, уточнить бы ещё в здешнем банке — ведь из-за таких атак можно и вовсе остаться без денег, а как же он тогда поможет той семье из… он не помнил, откуда они приехали, но помнил, что крайне нуждались; а ведь, кажется, просил и кто-то ещё, он даже записал телефонный номер… Как бы то ни было, Александр Иванович был единственной надеждой для многих русских эмигрантов в Лондоне, и подвести всех этих людей было никак нельзя. — Что-нибудь ещё? — спросил он. — Нет-нет, вы очень помогли, и не смею более задерживать. Вы уж доверьтесь, сделаем, как говорится, всё возможное и даже более. Ну, прощайте, до при… — собеседник оборвал, бросив трубку раньше, чем успел договорить слова. По всей видимости, он произнёс их машинально, погрузившись уже в какие-то свои мысли. Герцен не нашёл в этом ничего удивительного — ведь банковскому сотруднику, вероятно, приходится сейчас обзванивать многих, зачем же тратить время хоть бы даже и на знаменитого писателя? Он вдруг заметил уведомление — три пропущенных от Огарёва. Должно быть, тот звонил, пока линия была занята, но зачем же трижды? Герцен перезвонил, и Николай Платонович в ту же секунду взял трубку. — Алло, Саша? Кажется, меня обокрали. Ты только не пугайся, но бахметевский фонд. Звонил какой-то, представился, что из банка, наговорил так убедительно, а я потом дай, думаю, проверю, гляжу — а денег-то и нет! Я теперь в полицию, а ты смотри в оба, если тебе позвонит, ни в коем случае ему ничего… Саша? Саша, ты меня слышишь? Терраса одного уютного швейцарского кафе была залита тёплым предзакатным светом. Вечер был поистине чудесным. Из-за столика, за которым сидел Верховенский, открывался вид на всю улицу, в том числе и на внушительное здание с вывеской "Banque nationale suisse". Пётр Степанович захлопнул крышку ноутбука, жестом подозвал официанта и протянул ему пустой стакан. — Повторите. И, кстати, вот теперь могли бы уже и счёт принести, а?