Человеческая жизнь

– Ничтожные ублюдки! Насекомые! Как вы смеете..! Как вы смеете унижать меня?! Как смеете смотреть этими мерзкими жалостливыми взглядами?! Он глубоко заблуждался. Один из взираемых на него пар глаз лучился далеко не жалостью и даже не ненавистью или отвращением. Наряду с естественным сиянием золотой радужки глаза Стального алхимика были пропитаны сожалением и каким-то ещё неведомым Энви чувством, но тем не менее так же вызывающее мучительную ломоту в мелком черве-ящероподобном тельце, корчащимся в агонии и истерике. И прерывает ту болезненный пинок в один полёт от военного ботинка Роя Мустанга. – Я не собираюсь больше выслушивать твои поганые вопли, ничтожество. Словно попрыгунчик Энви проскакал по каменным плитам, славливая вспышки боли, пронизывающей всю крохотную отвратительную форму. Полёт – удар, полёт – удар, полёт – удар. Бок, хвост, неудачно выставленная передняя лапка, морда. На морде и окончавается показавшийся вечностью «аттракцион». «В грязь лицом» – лучше и не подберëшь. – Полковник... – сквозь звон доносится шелест Эдварда Элрика. – Довольно, Стальной, – чиканит уничижительный голос, придавив трясущееся от ужаса естество гомункула в каменную плиту. Благо голос полковника физическими способностями не наделён, иначе Энви рисковал размазаться по полу зелёной тошнотворного вида кляксой. – Достаточно того, что я не превратил это убожество в палëное дерьмо. Зависть каким-то неведомым ему же самому образом нашёл в себе силы обратить вылупленные глаза на звук шороха плаща, колыхнувшегося от резкого разворота полковника, тяжёленными шагами – он всем своим телом мог почувствовать их вибрацию – направившегося вперёд, оставляя своих товарищей позади. Невооружённым глазом было заметно, насколько ему тяжело преодолеть требующую освобождения полную ненависти ярость в виде шквала огня на убийцу лучшего друга. Грозная лейтенант Хоукай опустила свои ясные миндалевидные глаза и, с характерным щелчком поставив пистолет на предохранитель, двинулась вслед за своим начальником, напоследок наставнически коротко тронув Элрика за плечо. Шрам достаточно продолжительное время изображал из себя каменное изваяние, прожигая кроваво-красными глазами виновника геноцида собственного народа, прежде, чем и его неприступная натура уступила место чему-то – Энви неизвестному – и направила своего обладателя следом за военными. Он тоже удостоил Стального алхимика коротким хмурым взором непонимания, ибо тот так и продолжил стоять, как вкопанный и, словно назло, буравить поверженного гомункула непонятным взглядом золотых глаз. Неужели... Неужели его и правда щадят? Пожалели? В глазах Элрика он не мог найти ответа, сколько бы не продолжалась эта странная игра в гляделки. Спутники юного алхимика уже давно исчезли в тени катакомб, а он и не думал поспевать за ними, продолжая своё странное занятие. – Вы... – пискнул Энви, приложив достаточно усилий, чтобы Элрик смог его услыхать. – ... Жалкие людишки, не одолеете Его... Слова не возымели должного эффекта. Энви утерял свою власть вместе с обратившейся в прах человеческой личиной. – Отец всемогущ, – хоть Огненный полковник исчез с поля зрения, воображение всё ещё рисовало Зависти, как поток огня появляется и стремительно несётся на него из тени, из-за чего его голос всё ещё нервно дрожал вместе с уродливым тельцем. – И как бы вы не старались... – Да замолкни ты уже наконец! Эдвард, одарённый благородным мягким сердцем, запасом терпения всë-таки был обделён. Его темперамент, наверное, мог бы потягаться даже с Мустангом, вот только в плане уравновешенности Энви бы бесспорно отдал бы победу Стальному. – Всего несколько минут назад ты, чëрт тебя раздери, ревел о том, что завидуешь людям! Но тут же начал, блять, крыть их! Это был даже не гнев, а скорее эмоции Эда походили на детскую обиду за то, что товарищ упорно не желает признавать свою неправоту. Вот только Энви ему не товарищ. От того и эмоции Элрика гомункулу не ясны. – Завидуешь тому, чего у тебя нет, потому и ненавидишь! – ЗАТКНИСЬ! – взвопил пронзительным фальцетом Зависть. – Ты мелкий..! – Нет, ты заткнись! – на лбу юноши от избытка чувств даже испарина с венами выступила. – Меня вымораживает, что ты хаишь то, в чем даже не разбираешься! Поверь мне на слово, Энви, пожил бы ты человеческой жизнью – завидовать бы тебе точно не пришлось! Тогда бы смело мог проклинать людей на чëм свет стоит! И Я НЕ МЕЛКИЙ! Грудь Эдварда напряжëнно вздымалась в рваных вздохах. Было видно, что разгоряченному юноше ещё было, что сказать, только времени на то не имелось от слова совсем. – Чëрт... – напряжённо стиснул зубы подросток. – Если бы я мог, то врезал бы тебе сейчас точно так же, как ты мне в пятой исследовательской лаборатории! И за все те разы, что ты звал меня «фасолиной»! Ты себя-то вообще видел?! Разъярённый Стальной отвернулся прочь от побеждëнного гомункула, устремляя решительный взор в сторону, где растворились в темноте тоннеля его товарищи. – Лучше бы тебе убираться отсюда, насколько для тебя это сейчас вообще возможно, – прорычал Эд, более не удостаивая Энви взглядом. – Каким-то образом приползëшь вслед за нами к своему Отцу – я полковника останавливать больше не рискну. От одной мысли искупаться в аду ещё хоть один чёртов раз – Энви непроизвольно испуганно сжался в калачик. – Мне н-не нужна твоя жалость... – совсем тихое донеслось со стороны Зависти. – И эта ваша грёбанная человечность, пропади она пропадом... Я не человек, чтобы жить по-человечески! Я гомункул! А ваши ничтожные человеческие жизни Отец мигом обратит в прах... – писклявый голос удивительным образом перешёл в низкое утробное рычание. – Да? – Эдвард все-таки повернул голову в сторону гомункула. – Я могу тебя отнести туда, если хочешь. Оценишь раздутое величие своего «Отца» и как этот бородатый ублюдок попытается «обратить наши ничтожные жизни в прах». Лишь вообразив себе эту сцену – ценная жертва приносит на ладони, словно в подаяние, создателю его облажаышееся по полной творение – Энви был готов здесь и сейчас вырвать себе собственный философский камень, лишь бы сбросить с воспаленного рассудка образы презрительных окружающих его взглядов. Он едва-едва пересилил себя, чтобы ответить спокойно ожидающего ответа Стальному: – Иди к чёрту! Эдвард беззлобно фыркнул и отвернулся. – Так я и думал. – Не смей потешаться надо мной, жалкий человек! – Ты только и знаешь, что разрушать, причинять боль и отбирать чужие жизни. Но при этом отчаянно хватаешься за свою, – проговорил Эдвард, не поворачиваясь. – А попробовал бы сохранить хотя бы одну – узнал бы, как это тяжело. Почему человеческая жизнь ценна! Почему тяжело быть ЧЕЛОВЕКОМ! Юноша говорил с таким натугом, словно каждое слово давалось ему с трудом. Вдруг он повернул голову в сторону гомункула, давая узреть взгляд, полный ярости и какого-то странного чувства, то ли сожаления, то ли обиды, но заставивший Энви обомлеть. Однако Эд тут же рывком отвернулся от гомункула. – Мне больше не о чем с тобой разговаривать, – и без того было понятно, что этот странный разговор подошёл к концу. Стальной чеканной походкой направился вперёд, оставляя позади Энви, смотрящего ему вслед. – Вы ещё пожалеете! – уже без лишней экспрессии крикнул он ему вдогонку. – Вы все! И лично ты, Эдвард Элрик! Но постепенно и окрепшая фигура Стального алхимика стала уменьшаться в поле зрения гомункула, пока также не растворилась в тени тоннелей катакомб. Теперь, когда стихли шаги, покинутый всеми жалкий в своей истинной сущности Энви издал тихий всхлип. – Ненавижу... – с огромных выпученных глазищ вновь крупными каплями полились слëзы. – Вас всех... ненавижу... Крохотная когтистая лапка коснулась века глаза и тут же отдëрнулась, нервным движением стряхивая с себя влагу слëз. – Вы все... Все вы... жалкие... Оттолкнувшись всеми шестью лапками от пола, Энви завалился на шипастую спинку и поджал конечности, накрыв их хвостом. Покачавшись в таком положении, словно улитка, он рухнул на бок, сжавшись ещё сильнее. Позор. Позор. Как же он жалок. Раскрыт. Уязвим. Сломлен. Почему сейчас, покинутый всеми, не видя не одного презрительного взгляда, он воспылал ненавистью к самому себе? Превозмогая отчаянное желание раздробить собственное ядро – совсем слабое, но ещё теплящееся жизнью – прежде, чем до Отца дойдёт весть о его проигрыше, Энви развернулся из своей унизительной позы и... пополз прочь. «Прочь. Прочь отсюда». Все шесть лапок понесли никчëмное тельце своего обладателя в противоположную сторону от позорного проигрыша. «Ничтожное убожество». Зелëная чешуйчатая шкурка сморщилась, словно от холода – Зависть действительно пробирал холод неподдельного могильного ужаса. «Прочь, прочь отсюда, маленький, слабый, отвратительный Энви». Он обречён «Не позорься не перед кем, даже перед собой». Мысли обрушивались на маленькую чугунную голову точно обвал камней. – Ненавижу... «Если в тебе ещё не полностью растоптали чувство собственного достоинства и живо уважение к своему создателю, лучшее, что ты можешь сделать для него – это убраться отсюда далеко-далеко и где-нибудь тихо подохнуть, как недобитый таракан, чтобы не запятнать Отца клеймом позора одним фактом своего существования». – Ненавижу... – всхлипнул Энви. – Ненавижу...  Весь его проделанный путь был так ничтожно мал, что человек преодолел бы его за минуту, тогда как Зависть в прострации, по его ощущениям в гудящем тельце, полз уже неисчислимое количество времени. Впрочем, с его-то нынешними габаритами – неудивительно. – Лучше самому убить себя... – от того, сколько позорных слëз скатилось с его глаз, он мог уже набрать для себя небольшую ванну, – чем напоследок узреть жалость... Рассудок опалили так живо нарисовавшиеся картины одолевших его врагов – мерзких людишек во главе с настоящим огенным монстром! – и равнодушный взгляд создателя, попросту не признавшего своего творения. «Разве создал бы я нечто настолько убогое, вызывающее отторжение одним только своим видом.» – Нет..! – вслух воскликнул Энви. – Нет, неправда..! Обезображенный физически, осознание адски обжигающей реальности испепеляло его разум. «Ты хуже людей, твоё положение не лучше обычного насекомого под ногами.» Глаза накрыл ослепляющий мрак тени направленный в его сторону огромной раскрытой ладони. «Тебе лучше исчезнуть». Неужели предложение Стального коротышки отнести его в тронный зал могло окончиться столь плачевно? – Не хочу..! Я не хочу умирать! Я хочу жить! Как угодно! Пусть так! Как угодно! Хоть как эти ничтожества! Я хочу жить! Не забирайте у меня мою жизнь! Пож... Не успел он окончить очередную реплику своей тирады как земля задрожала, а с потолка посыпалась крошка. Гомункул бешено завертел своей головешкой в разные стороны, в том числе и вверх – и во время – и увидел, как по тëмному, вымощенному плитами потолку поползли выделяющиеся чëрные трещены, с которых прямо на него посыпался мелкий щебень. Тишину катакомб прорезало урчание вновь задрожавшей земли и хруст ломающегося фундамента потолка, обломки которого огромными булыжниками полетели на пол. – Вот дерьмо! Энви при своих габаритах заскакал как блоха, уворачиваясь от отлетевших плит и валунов в попытках спасти свою жизнь – вновь из статуса «никчёмной» приобретшей «бесценная». Грохот – прыжок. Грохот – поворот. Грохот – чуть не потерял хвост! Грохот – все лапы в деле. Грохот – сплошной туман пыли. Грохот – нечем дышать, ничего не разглядеть. Симфония грохотов не даёт услышать собственного крика. Энви уже не знает куда прыгать. Пробует ползти вверх по рельефной опоре попавшейся под лапки. Забравшись на один из упавших булыжников, тут падает новый совсем рядом – и Зависть отлетает в сторону, больно ударившись шипастой спинкой. Закашлявшись в приступе, пытаясь собрать хоть какие-то крохи кислорода, сквозь густую мглу пыли Энви видит большое чёрное пятно, выделяющееся на фоне белых клубов. Тоннель. Секундные раздумья – попытаться ли укрыться от обвалов там или этот проход тоже ждёт участь нынешнего и Зависти всё равно суждено быть раздавленным? Однако, гомункулу не дают принять решение вылетевшие из мглы тоннеля огромные челюсти. Секундно осенила догадка – «Глоттани!» – вот только громадные зубы принадлежали вовсе не почившему собрату, об убийстве которого Зависти ещё было неизвестно, а уцелевшей «кукле», за которой волочился ещё шквал таких: встревоженных внезапным землятресением и последовавшим за ним обвалом, стремящихся в одном известным им направлении, сшибающим всё на своём пути, в том числе и своих же, по которым они спокойно пробегали, отталкиваясь от стен и в них же вновь врезаясь. «Не может быть! – воскликнул про себя Энви. – Часть-таки уцелела! Нужно попытаться поймать хотя-бы одну!» Но ловить не пришлось – ряды огромных зубищ, что первыми вылетели на него, раскрылись, давая Зависти увидеть черноту чужой слюнявой пасти, в которую он влетел, когда кукла ринулась к нему за тем, чтобы поглотить его – и лапы все с хвостом он вовремя поджал, так как тварь захлопнула челюсти прямо под ним, даже крошка в разные стороны полетела от каменных плит, которые кукла закусила вместе со своей «закуской». Но закуской в итоге стала сама тварь. Как и в первом случае с надоедливой ксингской девчонкой – слияние с куклами было настоящим спасением для Энви. От марионетки, что проглотила его, пошли красные искры, её руки дëрнулись в стороны, срастаясь с ближайшими, навалившимися друг над друга сородичами. Те стали стремительно трансформироваться в единое целое, даже попадая под обломки, зеленея и образуя фигуру, в которую они поглощались для основы воссоздания человеческой формы. Процесс был необратим, невзирая на обвал, стремительно усилившийся и похоронивший триумфальное восстановление под руинами. Ритмичное в своих толчках землетрясение приостановилось и тоннель был полностью поглощен пылью и тишиной. Но вот огромный валун улетел в сторону и из того места, где он лежал, высунулась тонкая зелëная лапа с когтями, обтянутая крепкими мышцами и сетью вздутых вен. Ещё несколько разнообразных булыжников отлетело в стороны, освобождая спасающий проход. Скрюченная фигура проползла свой путь из под обломков и поиграла мускулами, прежде, чем вновь подняться, вскинув плющевидные зелëные пакли и от души прокашлявшись. К несчастью, едва прорезало туманный мрак сияние фиалковых глаз, обращëнных к трещинам на потолке, как те разрослись от новых земляных толчков. Не став дожидаться новой порции обвала, Энви решил не терять вновь приобретённое тело и ринулся прочь, в этот раз куда более ловче уворачиваясь от обломков рушащихся катакомб. Впереди ждали новые препятствия в виде груды обрушившихся плит от первой волны толчков, которые ему удавалось и перескакивать и пинать, как мелкий мусор – ведь сила позволяла! Но радоваться было некогда: тоннель стремительно разрушался, энергия восстановленного философского камня била таким ключом, что всё тело пульсировало, выкладывая все силы, чтобы не быть похороненным в катакомбах. Превратится ли в гепарда, чтобы бежать быстрее? Превратиться ли в птицу, чтобы облетать обломки, в сапсана, например? «Некогда!» – заорал на самого себя Энви. Тут же в глаза сквозь гущу щебня и пыли ударила щель белого света открытых створчатых дверц выхода, к которым он стремительно приближался. Рывок. Ещё один. Полёт! Гомункул буквально вылетел из прохода вместе с ураганом пыли, от полностью обвалившегося тоннеля, который лишь секундным чудом чуть не задавил его. Одна из огромных створчатых дверей с громоподобным лязгом отвалилась и рухнула на землю с оглушительным грохотом, да так, что под ногами вновь задрожал пол. Облака пыли взгустились в к высоченному потолку вдоль стен и оседая грязным покрытием на белый пол. Тишина прерывалась лëгким шипением сыпящегося щебня, но её вдруг вместе клубами пыли разрезали вскинувшиеся вверх ладони: – Живой! Ха-ха-ха! Я живой! Уцелел!Ха-ха-кха-кхах! – смех секундной сменился приступом кашля. – Надеюсь, вас там всех завалило, грëбанные ничтожества! Ха-ха-кхах-кхакх! – новый приступ смеха с примесью кашля мешал вкушать радость, от которой Энви готов был плясать, поэтому он  постучал по груди, немного скорчившись, чтобы полностью выбить всю пыль и грязь из лёгких, покачиваясь из стороны в сторону словно пьяный. В таком положении он задел ногой что-то, что издало лёгкий стук. Это оказался чудом уцелевший человеческий череп, который Энви тут же узнал. – Видал, Барри-Мясник?! – гомункул победоносно подхватил череп с земли, внушая ему свой триумф. – Зависть не погибнет так просто! Уж точно не от рук жалких насекомых! Но вот пыль немного осела и Зависть сквозь призму её мутного слоя увидел чёрное выжженое пятно на полу – первая серьёзная атака Мустанга. Внутри мгновенно вспыхнула злоба, обжигающая холодом могильного страха – по спине пробежало стадо мурашек – на Энви будто снова взирали с непроглядной чёрной ненавистью глаза огненного полковника. Яростно гомункул швырнул череп прямо в горелый след своего позора и тот ожидаемо разлетелся на куски. – Ты сдохнешь первым. Я тебе это гарантирую. Резко развернувшись, что аж пакли завьюжили вокруг плющами, Энви побежал к выходу, который ни с чем нельзя было спутать в стоячем тумане пыли. Однако уже на пути к нему, гомункул увидел ещё одно выжженное пятно. Ласт. Зубы гневно со скрипом сжались. Рой Мустанг заплатит. Заплатит непременно. Своей жизнью. И жизнью своих товарищей. Вдруг после этой мысли вспыхнул образ золотых глаз, но Зависть прогнал его мотанием косматой головы, напоследок у выхода ещё раз обернувшись в сторону выженного пятна, прежде чем ретироваться прочь из проклятого места. По пути наружу было видно, что здание тоже потерпело огромный урон, но несравнимый с обвалом катакомб. Тем не менее, стояла та же задача: расчистить ход и выбраться из ловушки. Внезапно Энви осенила догадка. Почему катакомбы обвалилось? Логово разрушено тоже? Это могло означать лишь одно: план Отца пришёл в исполнение. Его несокрушимая сила была обрушена против людишек – барахтающихся из последних сил подобно надоедливой саранче. Энви теперь в полной мере осознавал, на что могут быть способны насекомые. И тут же затряс головой, приостановив расчищение пути от обломков. Нет, это он – лишь творение, упрощëнная копия оригинала. Ему проиграть не зазорно. Так ведь? «Не время думать о всякой чуши!» – Зависть швырнул в стороны обломок потолка словно кусок картона. – «В конце-концов, когда Отец исполнит свою цель, мой позорный проигрыш уже не будет иметь никакого значения.» Швырнув в сторону ещё несколько сколов от потолка, на пути Энви встал большой разбитый шкаф со сломанными дверцами, который, видимо, упал сюда с верхнего этажа. С ним он заморачиваться не стал и просто пробил заднюю стенку и пролез через него. Ещё с дюжину таких баррикад и он наконец-то видит проблеск выхода наружу... Из прострации воспоминаний вырывает тонкий еле слышный стук, который уловил кошачий слух гомункула. Энви потëр глаза с переносицей пальцами и поморгал, чтобы вернуть ясность зрения. Он вертит головой по сторонам и обнаруживает себя на крыше подрипанного домишки захудалого городишки – Лиора. Да – с чувством досады вздыхает Зависть – этот домишко теперь его пристанище. Вроде как. Временное, разумеется. По-крайней мере, его хозяйка не возражала. «Ещё бы она возражала.» – Энви вспоминает, в каком положении нашёл эту девку. Ей явно не до него сейчас – чего стоит только её внезапный побег посередине несостоявшегося разговора. Девчонка-то онемела. Что, впрочем, неудивительно. Куда удивительнее, что она на ногах стоять может, не то что бегать. Хотя, какая разница? Будет мешаться – убьёт. И на кой чëрт только вытащил её из того заправского борделя? От одного воспоминания «причины» Энви укоряюще зарывается пальцами в космы и дëргает у самых корней, раздражëнно рыча. Он попытался отвлечься, но на ум сразу полезли воспоминания, почему он сейчас здесь просиживает свой зад. Видимо, задремал или вошёл в подобие транса, вглядываясь в мглу безлунной ночи. Сам бы он вспоминать ни за что не захотел... – О... Крик высшего гомункула, которого сплющивало поглощающее его пространство, эхом разносился меж руин и раненных людей, доносясь до ушей своего единственного оставшегося в живых творения, которое сейчас могло лишь позорно, трусливо выглядывать из своего убежища – огромного обломка-валуна. – О... Отец... Круглая морда с выпученными белыми глазами сплющивается до тех пор, пока не исчезает в спиралистом водовороте искажённого пространства. – О... те... ц... – шепчет Энви теперь уже в пустоту, а после бессильно отворачивается, вяло откинувшись спиной на валун. Он слышит голоса людей. Их тон явно чем-то озабочен. Уж явно не поверженными врагами. Поверженными... Выпученные фиалковые глаза то напряжëнно вглядываются в одну точку, то нервно бегают из стороны в сторону, словно разыскивая ответ. «Что делать?.. – сквозь оглушительную пульсацию собственного философского ядра чётко слышится одна ясная мысль. – Что же мне делать? Отец... Отец... проиграл?.. Нет, он не мог проиграть! Это всё план! Да! Это всё план!» Уничижительное желание не признавать раздавливающую реальность давало губительный наркотический эффект. «Да!.. Да! Это всё план!» – неверяще проговаривает про себя Зависть, напуганно выглядывая из-за своего укрытия, но обстановку, как не пытается, разглядеть не может. Словно он оглох, ослеп и онемел одновременно. «Я должен помочь Отцу! Я должен... расчистить дорожку от людишек! Сейчас..! Сейчас он появится!..» Мысли были словно в лихорадке. Безумные, спутанные, оглушающие. Он снова предпринимает попытку разглядеть обстановку, но на всякий случай заискрился – скорее для собственной убедительности – рука позеленела, как первый этап трансформации в огромного боевого ящера. «... Я должен... Должен. Вот сейчас..! Сейчас, пока эти идиоты думают, что победили. Нет. Бежать.. Нет, насекомым ни за что не одолеть нас. Ни за что. Я должен... Бежать.». Собственная мысль настолько шокировала гомункула, что тот, уже готовый атаковать из-за своего убежища, вновь скрылся за ним, напряжённо прилипнув спиной к каменной поверхности. «Нет! Нет! Не для этого я выбирался оттуда! Не для этого! Я не...» Он снова коротко выглядывает из убежища и видит то, что пробивает его не хуже, чем вид гибели создателя. Рой Мустанг. «Чëрт!» – Энви прошибает холодный пот, а красные искры трансформации тут же потухли, словно спичка в буран. Он там. Стоит спиной к нему. Ни о чем, наверняка не догадывается, сукин сын. Вместе со всеми остальными. И гадкая Хоукай. И мерзкий ишварит. И чëртов Стальной алхимик с победоносно поднятой высушенной возвращëнной рукой. Отличный шанс атаковать. Каковы шансы, что Огненный полковник не высечет искру, прежде, чем до него доберëтся гомункул? «Нет же... Отец... Отец не простит мне этого... Я... Бежать.». Зависть отчаянно хватается за виски, скорчиваясь в три погибели. Собственное предназначение и смысл существования призывали выбраться наконец-то из убежища и принять участь отправиться вслед за сородичами, за великим создателем. Невзирая на полную безнадëжность положения, призывающее рвать когти, пока можно. «Нет... Нет... Отец... Бежать.» Как не пытается гнать прочь, а предательская мысль не уходит. Не уходит и он. Так и остался позорно сидеть за своим убежищем. «Ты не можешь проиграть. Не для этого... Столько веков... Обещанный день. Бежать.» Лицо обжигает поток побежавших слëз. Всея его сущность сейчас обливалась кровью из-за невыполнения своего священного долга. Из-за того, что он допускает самую разумную и самую гнусную в данном случае мысль – бежать. «Нет... Нет... Отец... Я не... Не могу... Я... Только не я... » Энви пытается. Пытается не сдаваться. Не поддаваться торжествующим и одновременно полным горечи – сражение дорого обошлось этим ничтожествам – гласам людей. Победивших людей. «Отец... Почему?..» Лучше бы он погиб под обвалом. Лучше бы вырвал свой философский камень ещё тогда, перед лицом позора, который сейчас казался такой несущественной глупостью. «Бежать.» И Энви бежит. – Ненавижу! Энви подрывается со своего места к краю крыши, долго глядит вниз, но после некоторых раздумий всё-таки отступает. Не для того он вернул своё тело, чтобы увеличивать возможность его вновь потерять бездумно растрачивая жизни в приступе психов. А для чего тогда? – задаётся логичный вопрос, который тут же отбирает все силы. Энви вяло шатается и снова плюхается на поверхность крыши, накрывая лицо ладонью. Отца больше нет. К чему вообще беречь тело. Зачем вообще... Зависть яростно трясёт головой и для надёжности хлопает себя по лбу, чтобы прогнать дурацкие мысли и тут же жалеет о содеянном – престарался и ударил слишком сильно, голова заискрилась, даже струйка крови успела потечь вдоль носа. – Да твою ж... Он слишком много думает, потому и возвращается к нежелательным воспоминаниям. Чтобы отвлечься от них, нужно заняться делом. Что же теперь делать? Энви несётся меж неказистых домов улицы, обходя или перешагивая очнувшийся после заметния людей – растерянных и испуганных после внезапного страшного явления. Кто-то в замешательстве оглядывался на удирающего словно от погони молодого человека, а кто-то был слишком занят последствиями внезапного подобия «комы». Как он умудрился проворонить всё затмение? Весь план Отца?! Неужели всё это время он просто самобичевался от собственных унижения и проигрыша, проползая тропу позора, на которой его оставили Элрик и его компания? Проклятье! «Твари! Это всё их вина! Если бы не они, я бы успел к Отцу! Я бы помог!» Но у Отца были Прайд, Расс и Глоттани. И если тех поблизости не было, это могло означать лишь один очевидный вариант. Ведь людская коалиция, которую застал гомункул, устало переживала потери в полном, если так можно выразиться, спокойствии, совсем не беспокоясь о возможности быть сожранными или быть нашинкованными саблями. Как же так? Неужели всех убили? Совсем всех? Даже Грида нигде не было среди толпы. Был лишь ксингский мальчишка, служивший собрату сосудом, вот только его естественно-чëрные глаза и отсутствие характерной метки уробороса на руке говорили сами за себя. «Почему?.. Почему?..» – бесконечно задавался вопросом Энви. Он остался о д и н. Если бы только он не проиграл... Если бы только смог справиться с Мустангом, в битве с которым лишь единицы выходили живыми. И то, ему повезло внезапное появление Стального алхимика. Однако сейчас его это совсем не радовало. Но, может, ему суждено было проиграть эту битву и не явиться на решающую, потому что он был не достоин того, чтобы сражаться бок о бок с великим создателем и отдать за него жизнь? «Лучше умереть с честью, чем жить с позором...» – в своём не прекращающимся беге Энви вдруг замедлил темп. – «...погибнуть в бою, чем так...» Мысль оборвалась от столкновения в преграду, которую гомункул, пребывающий в нервно-психическом состоянии, тут же собирался оттолкнуть, но подняв глаза обомлел, уставившись на лицо своего создателя. «Отец!» – готов был проголосить на всю улицу от радости гомункул, но в секунду зажëнный яркий огонь надежды и воли тут же потух, как спичка. Отец не носил ничего, кроме заимствованных одеяний царя Ксеркса, которые не износились благодаря всесильной алхимии создателя. Этот же «не-Отец» был в подранном пыльном классическом костюме, который явно знал лучшие времена. Очевидно, со сражения притащился. До боли и покалывания в кончиках пальцах знакомые золотые глаза пробежались по его внешнему виду, чтобы сделать логичное заключение. – Ты ведь один из гомункулов, не так ли? – зачем-то задал он очевидный вопрос. – Смог спастись. Непонятно, вопрос это или утверждение, но Энви всё-равно не знает, что ответить. Так и остался стоять и таращиться на заклятого врага и «лучшего друга» Отца, не зная, что и делать. – Очень скоро здесь появятся военные, – как бы между прочим говорит мужчина, словно сейчас между ними двумя шёл непринуждённый диалог. – Лучше тебе уходить отсюда. И этот «человек», само воплощение философского камня, развернулся и зашагал прочь в витиеватый переулок старой кофейни и ткацкой фабрики. Стоило ожидать от него мгновенной реакции – думается Энви, когда Хоэнхайм останавливает летевшее ему меж лопаток остриё лезвия, растущее из преобразованной руки. Лицо в грязи и ссадинах глядит спокойно, без тени укора, словно на неразумное дитя, при этом крепко держа за основание запястья, из которого прорастал клинок. Энви ненавидел этот взгляд. От Отца он заставлял вжать голову в плечи, от Прайда – закусить вовремя свой язык, от Грида – желание выпустить ему кишки, лишь от Ласт он мог воспринимать его нормально, реагируя раздражённо, но без агрессии. Как воспринимать этот взгляд от человека из отцовских легенд Зависть понятия не имел, от того и замер в оцепенении. Ему хватило смелости напасть на человека, создавшего Отца. Но ему уже нечего терять и нужно было... на ком-то отыграться. Хоть на ком-нибудь. – Извини, но я не могу позволить тебе убить меня, – говорит он, но руку отпускать не спешит, лишь отодвигает в сторону клинок, который Энви тут же поспешил вырвать из хватки и отпрянул в сторону на более безопасную дистанцию. Хоэнхайм и не пытался, как-то его сдерживать. – Не здесь, по-крайней мере, – добавляет он и снова разворачивается, взмахивая растрёпанным хвостом золотых волос. Слишком знакомый жест, оторвавшийся болью где-то в груди. Проклятье. У него же есть силы. Он мог вложить куда больше в атаку, но какова гарантия, что человек, создавший и по итогу сразивший Отца не вернёт ему эту атаку во сто крат? – Тебя наверняка захотят изловить, – доносится до ушей Энви. – Если вновь выдашь подобный номер с кем-то другим, то увеличишь шансы на это. Ты же этого не хочешь? Гомункул глядит на свои ноги и ему даже представить тошно, как он сейчас выглядит со стороны, в глазах этого не-совсем-человека. Последний в своём роде, проигравший, обложавшийся, потеряно опустивший глаза в пол, не зная, зачем теперь являть миру полный презрения и мнимого превосходства взгляд. – Пошли со мной. Ни один мускул не дрогнул на постаревшем за последнюю трансмутацию лице великого мудреца с Запада, когда за спиной раздалось яростное шлепанье полубосых ног, как для очередной атаки, которой, однако не произошло, а темп чужих шагов за спиной сменился на спокойный. Хоэнхайм не стал оглядываться, тем самым давая некое подобие уединения, освобождая и без того униженного гомункула от лишней порции взглядов. За это Энви, пожалуй, был ему благодарен. Ноздри гневно раздуваются, голова, откинутая на раскрытую ладонь раскалывается от непрекращающейся плëнки воспоминаний. Зависть мотает головой. Он хотел отвлечься, а в итоге снова замер в приступе транса. И достаточно долго продлился этот его гипноз пустоты – вдалеке светлела полоса вот-вот готового вступить в свои права утра. Интересно, как там вообще поживает его потенциальная сожительница-арендодательница? Поживает ли вообще? Если он правильно понял по шуму из-за двери, за которую она убежала, то была ванная комната. Люди в положении, подобные её, становясь жалкими и беспомощными перед обстоятельствами, часто склонны принимать резко-опрометчивые решения. А комнатой для места «принятия» нередко выступает как раз ванная. Вот и повод размяться. Энви поднимается с насиженного места, шлёпает к концу крыши и прыгает с неё, в воздухе хватаясь за водосточную трубу, предусмотрительно существенно трансформировав свой вес, а уже с неё впорхнув в раскрытое окно второго этажа, бесшумно приземлившись на пол, минуя подоконник. Дежавю. Роза Томас обнаруживается на постели. Лежит неподвижно и со стороны кажется, что не подаёт признаков жизни, что Энви поспешил проверить. Не то, чтобы ему не наплевать, просто любопытно. Но то и лишний повод позабавиться. Пошла ли эта девчонка на такой дерзкий шаг, как отобрать жизнь, пусть и свою? Или же решила принять участь волочения грязного позора всю ничтожно-короткую оставшуюся жизнь? Энви приближается к постели, чтобы проверить. Слабо, но дышит. Поблизости не видно никаких лекарств. Запястья тоже целы, за исключением того, что они практически полностью сливовые от гематом. В воздухе не стояло даже лёгкого шлейфа крови. Значит, всё с себя смыла. Такой вывод можно сделать по тëмным длинным волосам, раскинувшихся на подушке, от которых веяло лёгкой терпкостью влаги. Полиция в городе свою деятельность, фактически, прекратила. А к солдатам она теперь за версту не подойдëт. Ни к чему ей было хранить на себе чужую грязь. Тут Зависть чуть не хлопнул себя по лбу. Надо бы наведаться в тот дом. Развернувшись к окну, он вдруг задел что-то ногой и это издало тонкий стук, от которого Роза слабо простонала, поëжилась, но так и не проснулась. Отругав себя за неосторожность, Энви поднял с пола предмет, которым оказалась ванная щётка для спины. Потаращившись на находку и почесав макушку, гомункул пожал плечами, быстро потеряв интерес к вещице, которую отложил на комод. Он запрыгнул на подоконник и заискрился фонтаном красных молний, на несколько секунд озаряя комнату свечением и шумом разрядов. Из окна в воздух взмыл стрелой сапсан, расправляя в светлеющей убывающей ночи острые крылья. Энви мог бы и пешком прогуляться, но высока вероятность наткнуться на какого-нибудь мародёра, солдата или просто недоброжелателя. А Зависть драк не любит, да и сейчас он в том положении, когда малейшая вспышка приведёт его в ярость. Он уже достаточно замарал руки за один только день.