Человеческая жизнь

Роза уже не помнит, сколько таблеток она выпила за прошедшие дни после её освобождения. Боль в теле медленно, но верно отступала под воздействием лекарств и заживляющих мазей. А вот духовная отступать не желала. Даже на подсознательном уровне понимая, что телесные уродства – следы чужого зверства – рано или поздно заживут, достаточно было одного взгляда, чтобы разум опалило агонией. Девушка едва пересиливает себя, чтобы снова не забиться в угол кухоньки и не начать плакать. А она думала, что все слëзы давно выплакала. Оказалось, на это силы всегда найдутся. Хоть какие-то силы. Роза не знала, можно ли это считать плюсом. Но однозначно таковым можно было отметить, что аппетит Томас никуда не исчез. Здоровый аппетит – ещё внушенная в детском доме наука – признак здоровья. «Значит, всё наладится...» – с толикой отчаяния внушала она себе, подавляя очередной приступ тошноты, которому Роза тоже находила объяснение. И своё и сожительское. Эрик объяснил это слабостью организма, отвыкшего от прежде привычного количества пищи – сообщил он об этом, надо сказать, в своё подходящее время, когда девушка мучилась от очередного приступа у унитаза. Объяснение Розы же основывалось на приёме чрезмерного количества таблеток за последний период, которые ранее пылились в старенькой аптечке ещё с её самого выпуска с сиротского приюта. Она вертит в руках опустошëнную пластинку таблеток, затем выбрасывает её в мусорное ведро, которое прячет в шкафу под столешницей, а после облокачивается на неё поясницей. Частые приступы тошноты её беспокоят до дрожи в онемевших пальцах, которыми она крепко вцепилась в ткань хлопковых штанов. Не нужно являться особым знатоком в медицине, чтобы осознавать, насколько подобное явление может сказаться на желудке и здоровье в целом. Эти нагнетающие мысли давили на мозг и от этой боли был единственный выход: собственное забытие – не думать ни о чём, пока тело перестанет тормошить душевная боль. Это состояние она делила наравне с истериками, которые переодически одолевали её взрывным осознанием, что она – испорченная, осквернëная оболочка, лишённая звания называться человекоподобным созданием, будучи попользованной как простая неодушевлённая вещь в грязных плотских желаниях. От этого состояния приходилось прятаться в уголках дома или под одеялом, пока удушье от чрезмерных и иссохших рыданий её не отпустит. Потому каждый раз, когда Роза чувствовала нервный мандраж, она старалась абстрагироваться от всего и войти в состояние прострации. Потому пребывание её – настоящей её – в реальности было чересчур коротким. А чрезмерное пребывание в себе изматывало и волей-неволей приходилось возвращаться в реальный мир, который встречал её родной кухонькой с окошком с видом на рубиновое небо в свете заходящего солнца. Она блаженно прикрывает глаза, ловя своей кожей последнее тепло, которое словно бог целует её на прощание. И от этого «поцелуя» меньше, чем на долю секунды становится так хорошо и так спокойно. А потом боль серой безысходности возвращается. Её прибывание в мире грёз заканчивается и Роза с тоской глядит на отмытую кастрюлю, из которой совсем недавно доела остатки почти пустого, чуть подкисшего супа. В доме снова шаром покати. Ноги категорически отказываются двигаться, когда она понимает, что ей нужны продукты, а взять их можно на рынке – ситуация с провизией улучшилась, когда дом станционного смотрителя взлетел на воздух из-за неисправности газовой проводки. Военные довольно-таки быстро поубавили гонору, да у местных граждан прорезались клыки, ведь теперь они могли спокойно брать принадлежащую им провизию всю и без остатка, даже если приходилось устраивать целое побоище с солдафонами на станции. Розе уже известно о парочке случаев. Известно благодаря своему сожителю, который, видимо, выбирался в город, пока девушка не видела. С того момента, как её навещала мадам Ливия прошло уже с неделю, если не больше – а она так и не вышла больше из дому. Вероятно, ещё не все знакомые вообще осведомлены, что она живая и в – не совсем – добром здравии. И надо бы было бы выйти за хоть какими-то продуктами, да убедить встревоженных её пропажей местных, что с ней всё в порядке. Но воображение Розы играет против неё и в голове той возникают жуткие образы, как её окружает любопытная толпа с распросаии, на которые она не может дать ответа, однако могут дать отметины на её руках, ключицах, шее и ногах, которые кто-то умудряется заметить через ткань закрытой одежды и сделать соответствующие выводы. И пусть среди толпы могут затисаться люди, которым Роза оказывала помощь в минуты смуты и от которых ни единого дурного слова не слышала в свой адрес, но разум продолжает сгущать чёрные краски и лица каждого из них в её воображении искажены в отвращении и осуждении. «Как с тобой такое могло произойти!» «Какой ужас!» «Не подходите к ней, вдруг она заразная!» «Ты что же, военным за пайок продалась?» «Замолчите... Замолчите, пожалуйста...» Сжав передние пряди волос, Роза грузом потянула себя на пол, на колени, на которые всё же упало пару капель. Девушке стоит больших трудов, чтобы побороть в себе желание забыть о еде и оставить всё, как есть, пока её испорченное тело не иссохнет и не прекратит своё изувеченное существование. Нет. Не для того судьба дала ей шанс выжить и идти вперёд всё ещё здоровыми, хоть и покрытыми гематомами, ногами. И сразу в голову бьёт противоречие. Зачем идти, если некуда? Не к кому, кто бы её поддержал и дал стимул идти к нему, чтобы затем идти вместе, несмотря ни на какие невзгоды и беды. Хлопком по столешнице девушка поднимает своё тело с пола и под взор ей сразу пападает записная книжка вместе с ручкой, чтобы не повторить прошлых ошибок. Роза даже не слишком здравым рассудком понимает, что принимает весьма сомнительное по правильности решение, но ноги сами ведут её на поиски своего сожителя. Дело в том, что не наблюдала она его в своём доме почти совсем. Эрик словно являлся полтергейстом: вот он здесь, перед ней, корчит рожи, выдаёт излишне язвительные комментарии, а вот он испарился и поминай как звали. Роза за всë то время, что она живёт в домишке, выданном сиротским приютом, не замечала в нём способности прятать в стенах. Если прежде она могла найти Эрика на крыше, то теперь он, видимо, понял, что это убежище не слишком хорошее и нашёл более надёжное. Медленно, но верно, она всё больше старалась прибывать в реальности, а для этого нужно было наладить контакт хоть с кем-то помимо излишне сердобольной мадам Ливии. С ним. Пока Роза ещё Роза, а не пустая кукла или истеричный комок боли, она должна найти его и поговорить. Но вот его опять нигде нет. Лишь голые стены давят на девушку своей пустотой. Она усилием воли заставляет свои ноги шевелиться, преодолевая желание снова засесть куда-нибудь, гипнотизируя одну невидимую точку – последний раз она в таком состоянии пробыла почти четыре часа, если бы ей не пощелкали пальцами над ухом. Где же теперь обладатель этих самых пальцев? Роза намерена его розыскать. Миновав пустой первый этаж, обыск спальни, а так же всё так же запертой комнатушки-кладовки ничего не дал, а распахнутая дверь ванны дала ответ сама за себя. И даже обыск последнего варианта – крыши – где мог спрятаться экстравагантный спаситель-сожитель результатов не дал. Напрашивалась очевидная мысль: сбежал. Но за одну только неделю с момента своего освобождения Роза привыкла, что этот Эрик может возникнуть даже на пустом месте. И когда она, без единого результата поиска, спустилась в гостинную первого этажа, над головой раздалось лукавое: – Ты уже час снуешь, как неприкаянная. Резко задрав голову вверх, Роза с разинутым ртом лицезреет воочию своего сожителя, который преспокойно расположился на балке под потолком. «Как он там..?!» – Роза могла поклясться, что несмотря на старое состояние своего дома, потолки были высокие – туда забраться можно было, если только поставить стул, а лучше два, на стол. – Чего ты так смотришь? – под патлатую голову для удобства и опоры расположилась согнутая в локте жилистая рука. – Хотела чего? Не успела Роза раскрыть свой немой рот или хотя бы покачать головой, как Эрик спрыгнул с балки, приземлившись прямо перед ней. Почти с трёхметровой высоты! «Гимнаст что-ли?» – лихорадочно подумала она, глядя на сожителя в опасной близости. Он был почти одного с ней роста, но из-за копны непослушных волос казалось, будто бы выше. – Ну так чего хотела? – он в слишком опасной близости. – Упс, забыл, ты же не говоришь. «Зачем каждый раз напоминать об этом?» – брови Розы в обиде изогнулись. Она даже забыла про блокнот в своих руках, который, однако, замечает Эрик, и бесцеремонно выдергивает из её слабых рук. Возмущённая Томас, осмелев от такой наглости, попыталась вернуть блокнот, но встретившись взглядом с насмешливыми аметистами, стушевалась. – Так-с, – он быстро раскрывает нужную страницу с вкладышем ы виде ручки. – «Извини меня, Эрик, но прошу тебя отправиться на местный рынок за продуктами если тебя это не затруднит. Я пойму, если ты откажешь». Интересно... Он с таким раскусительным тоном произнёс последнее слово, что Роза стала краснее помидора. – Я, кажется, говорил, что никаких обязанностей на себя не возьму, ведь ничего не собирался у тебя просить? – Томас под его словами вжала голову в плечи. – О, или ты уже успела подумать, что теперь у тебя есть бесплатный помощник? Так? Девушка задрожала от стыда и замотала головой из стороны в сторону. Энви, вдовль удовлетворившись картиной чужого унижения, растянул губы в ухмылке и, еле сдерживая себя, чтобы по-хищнически не облизнуться, захлопнул книжонку. – Ну ладно, а то даже в обществе комода интересней, чем с тобой. Быстро зайдя на кухню, он погромыхал крышкой кастрюли, проверяя её содержимое. – Ты все-таки соизволила вылить этот суп. Заметила, что от него кислятиной несёт? Показавшаяся в проёме кухоньки Роза одиноко обхватила себя за плечи, опустив глаза в пол. – Поздновато ты спохватилась о продуктах, – Энви метнул взгляд в сторону темнеющего в окне неба, но Томас ничего ему не ответила. – Сейчас же, вроде как, за бесценку всё отдают. Нуждающихся ртов-то много, – он поставил руки в боки, скептически выгнув бровь. – Думаешь, сейчас там хоть что-то осталось? Белое лицо Томас покрылось мелкой испариной, а под скулами цвëл нездоровый румянец. – Бледненькая ты, – он вновь в опасной близости оказался прямо возле неё, нахально склонившись прямо к её лицу. – М-да, тебе в таком состоянии лучше из дома не выходить. Начнёт выворачивать прямо на улице и не туда, и не сюда. Роза была очень рада, что он в кои-то веки отошёл от неё, но вдруг вернулся и протянул ей раскрытую записную книжку. – Какие-то предпочтения будут или доверишься моему вкусу? Посмотрев сначала на книжку, а потом на лыбящегося Энви, снова на книжку и снова на него, Томас кивнула. – Оу, я польщён, – промурлыкал он, откладывая книжонку на дубовый стол за своей спиной. – Будет всё в лучшем виде! Он прошёл мимо Розы и она нагнала его уже у дверей. – Постараюсь быстро, – уже было скрывшись за дверью, Энви вдруг снова выглянул из-за неё. – О, и не открывай дверь кому попало. Спрашивай «кто там?», так, на всякий случай, – тонкий, как прутик, палец потеребил дверную цепочку. – И лучше закрывайся на все замки. И скрылся под громкий скрип старых петель. «Опять он за своë... – с настоящим раздражением подумала Роза. – Вот ведь...» Однако сразу же подошла к двери, закрыв ту на ночник и цепь. Ночь в пустынном городке опускала резко контрастный холод на жителей, которые в дневное время суток в основном морились от жары. Но климат Энви не волновал, поэтому он прогулочным шагом шествовал на главную улицу, где ещё недавно кипел хаос людей, словно свора голодных собак разбирающих провиант. А те, кому объедков не досталось, засели в переулках старых облезлых домов, разжигая костры в бочках. «Жалкое зрелище» – фыркнул про себя Зависть, доходя до места, где ещё днём был импровизированный рынок. Однако сейчас его встречают склоченные друг с другом деревянные ящики, разорванные мешки, криво стоящие столы, некоторые из которых просто валялись на земле, да рваные косые навесы. Подул холодный пустынный ветер, пронеся у босых ног гомункула бумажный пакет на манер перекати-поля. На эту удручающую картину таращились наглухо запертые дома с облупившейся краской, разбитые витрины давно разграбленных магазинов и брошенные автомобили. Потаращившись минуту-другую, Энви решил оглядеть ящики на наличие в них хоть чего-то забытого съестного, что хоть и было маловероятно, но не зря же он сюда притащился. Развеяться хотелось. С Розой Томас он, казалось, чах от скуки, как забытое на запылившемся подоконнике растение. Нахождение в доме давало ему ощущение цивилизации, но он не мог смотреть на эту куклу, что своими глазами мертвеца таращится на оседающую в пространстве пыль. Казалось бы, Томас является идеальной соседкой: не задаёт лишних вопросов, не контактирует с ним, а лишь исполняет естественные для человека потребности. Почти как собачка. Что может быть лучше для гомункула? Раньше Энви бы думал, что вот бы все люди были такими – человечки по определению существа недалёкие, но в некоторых из них всё-таки проскальзывает излишняя находчивость – лишний раз руки марать не пришлось бы. Зарычав, гомункул с хрустом оторвал ящики друг от друга и на дне одного из них нашёл целое яблоко, вбившееся в угол. Расмотрев находку и прикинув, хватит ли его арендодательнице такой закуски, палец Энви натыкается на гнилую вмятину на одной стороне фрукта. Он может, конечно, это сделать, но на вряд-ли получит хоть какой-то вменяемой реакции, максимум – пустой взгляд дохлой рыбы, а потом он снова спрячется от этих стеклянных глаз где-то в доме, пока Розе Томас снова от него что-то не понадобится. Нисколько Зависть не боялся этой девчонки. Но глаза её, чуть темнее его собственных по цвету, были пусты, как и само нынешнее существование гомункула. После краха Отца, в долгих скитаниях, Энви и сам чуть не превратился в такую же тряпичную куклу, набитую одними опилками и не единым смыслом и стимулом двигаться дальше. Ему не хотелось признавать, что займи он тот дом – не послушав назойливую тëтку и не отправившись на разведку о пропаже девчонки – то вполне мог бы скатиться в то же состояние, в котором сейчас с головой погружена Роза Томас. Находил же он, конечно, более удобное для себя объяснение – загнулся бы со скуки. И теперь бежит от неё любыми методами, хоть внезапным спасением жалкого человечешки, хоть походом за едой для этой самой человечешки. Точно, еда... Подбросив найденное полугнилое яблоко в воздух и поймав его, гомункул побежал в сторону заброшенной ткацкой фабрики. Там, во время очередной прогулки гомункул узрел потасовку между солдатами и гражданскими, которые налетали на военных с палками, лопатами, топорами и любыми подручными предметами. Тогда, увы, Энви не позабавился, ведь резня не случилась: военные открыли огонь по воздуху и по земле, отгоняя нападающих. Только, вроде, одному черезмерно отчаянному пуля прилетела в ногу, и пока толпа замельтешила возле раненного, солдаты быстро закрыли тяжеленные железные ворота фабрики, запираясь наглухо, что, впрочем, не мешало гражданским пулять в итак побитые окна камнями. Ближе к вечеру, толпу всё же удалось разогнать подкреплением. «Каких только идиотов не отправляют в такие захолустья, – закатывает Энви глаза, оглядывая высокую постройку из красного кирпича с разбитыми у низов окнами размером в стены, которые, в свою очередь, были исписаны призывами перестать воровать еду, уничтожить господство церкви бога Лето и просто нецензурщиной. – Как-то во время церковного переворота особо никто не мялся: бесятся обнаглевшие людишки, так погнать их пулями и всё тут, кто успел – тот выжил. Да уж, после смерти Брэдли, смелости поубавилось, только втихую выкрасть кого-то, чтобы...» Энви мысленно не успел даже мысль закончить, чутким слухом уловив шаркое приближение тени со спины, которая очень старалась быть осторожной, но до векового опыта гомункула ей было далеко, потому она теперь лежала лицом в земле и глотала пыль, с вывернутой вверх рукой. – Ай, не надо, ай! Чувак, я свой! – кряхтел юношеский голос, а его обладатель, замотанный в грязное тряпьё, хлопал раскрытой рукой по земле, взбивая пыль в воздух. – А я тебя не знаю, – Энви, удерживая захваченную руку, накренил её в сторону, вызвав у жертвы сдавленный скулёж, паралельно детально рассматривая её в лунном свете. На сброшенной на землю фигуре была ряса священников из церкви Лето, которую, видимо, накинули в странном подобии кардигана и для удобства повязали длинной тряпкой, как поясом, а голова была замотана в небольшое покрывало для скрытности лица. По голосу гомункул понял, что это ещё совсем зелёный юнец, который, видно не расчитал свои силы и теперь по собственной глупости барахтается в борьбе за жизнь. – Т-ты же... – он кое-как развернул свою голову, укутанную в тигельмуст, из под которого выглядывали увлажнившиеся тёмные глаза, – ты т-тоже за едой пришёл? – Эй, вы! – со второго этажа башни из практически полностью разбитого окна высунулся военный, предупреждающе взведя пушку вверх. – Вы что там делайте?! Пошли вон! Зависть отпустил руку схваченного мальца, но не успел тот выдохнуть после окончания агонии в мышцах плеча, как его схватили за шкирку и потащили в противоположную от фабрики сторону, где вбили спиной в стену переулка, заставленного переполненными мешками мусорными ржавыми баками. – Ты чуть всё не испортил, ничтожный тупица! – Энви в бешенстве крепко сжал кулаки и почувствовал, как отросшие когти норовят пробить кожу во внутренней стороне ладоней. – Чего ты орешь?! – малец хрипел, потирая болящие места. Казалось, его врезали в стену с такой силой, что из-за его спины образуется куча новых трещин, которые поползут вверх и обрушат на них двоих старую пожарную лестницу. – Это ты напал на меня! Из-за тебя нас заметили! – О, так это я виноват? – с притворным сожалением спросил гомункул. – Если бы ты не начал орать..! – Ты мне чуть руку не сломал! – Радуйся, что не шею! – резко вздернутая рука остановилась у самого горла остолбеневшего паренька, так и не поднявшегося с земли. – Потому что сейчас у меня аж руки чешутся сделать это! Но тут парнишка проявил неведомую прежде прыткость и кончик лезвия выуженного из рукава ножа чуть не полоснул Энви под носом. На этом малец не остановился и ещё пару раз взмахнул лезвием, убедившись, что гомункул теперь на безопасном от него расстоянии. – А теперь слушай меня! – держал нож он голове снова попытаться исполосовать противника. – Я не знаю кто ты – и почему ты, черт побери так выглядишь – но я думал, ты тоже хотел пробраться на фабрику! Или я не прав?! Ты приследуешь какие-то другие цели?! У мальчишки срывались рваные вздохи из под его намотка тряпья на голове. Видать, думал, что с этой заточкой он выглядит хоть как-то угрожающе, но ему невдомёк было, что его самооборона только раззодорила гомункула. Хоть какое-то разнообразие, чем с полуживой арендодательницей. – Ну, допустим, – аметистовые глаза коротко скользнули по ножу и сразу перед взором возник просчёт, за сколько секунд лезвие окажется в глазнице своего хозяина. – Так, что ты там говорил про еду? – Так с этого и надо было начинать! – нож скользнул обратно в рукав, откуда и появился. Видать, в складках одежды было спрятано что-то на подобие импровизированной кобуры. – Я не знаю, чего ты в драку полез-то. – Зачем же ты со спины ко мне крался? – недобро прищурил гомункул глаза. Сейчас этот тупица начнёт теряться в словах и Энви преподаст ему хороший урок, возможно, проследний в его жизни. Смертный заслуживает это за своё нахальство. – Так затем и крался, – пожал плечами паренёк. – Ну, типа, проберëмся вместе? «Что?» – Ты сейчас серьёзно? – недоверчиво ухмыльнулся гомункул, выгнув бровь. В самом деле, он убьёт этого назойливого человечешку. Обдурить его решил? Его, саму Зависть! – А чего б нет, – пожал плечами недошпион и оттянул в сторону ткань рясы в области груди, изымая с внутренней стороны разноцветные трубки. – Чтобы за добычу не грызться. Так ты со мной? – Это что? – Энви измулëнно таращился на большие трубки в руках паренька, уж больно сильно те напоминали пиротехнику. – Это дымовые шашки с цветным дымом. А ещё хлопушки, – он снова залез под одежду, но уже с другой стороны и достал оттуда штук десять тонких чёрных палочек. – Пару лет назад к нам в город ярмарка приезжала, с клоунами, фокусниками, разными палатками с приколами. Там, собственно, и приобрёл, оставил до лучших времён. А то у нас в городе то одно, то другое... – Знаю, – махнул рукой Энви. – Ты не местный ведь? – скорее утверждение, чем вопрос. – Тебя как сюда к нам занесло вообще? – Лучше ответь, как ты с этим собираешься пробраться к военным? – разговорившись с глупым мальчишкой, гомункул отложил на задний план мысль о его убийстве. – Может, они сейчас и не в лучшем положении, но твоя мишура их точно не напугает. – Очень просто, – парень разложил по прежним местам всю пиротехнику. – Я за ними с пяти часов следил с крыши соседнего дома с биноклем. Их там всего четыре человека и они охраняют провизию, остальные разъехались, видно, по базам. – Хреновенькие у них какие-то базы, – Энви отошёл в сторонку и взглянул из-за стены, вновь оглядывая плачевное здание заброшенной ткацкой фабрики. – Ну что ты хотел, – новый знакомый подошёл вплотную и так же выглянул из-за внепланового убежища. – Наша провинция никогда не была военным объектом, солдаты у нас доныне не шастали, только церковь одна и стояла и лишь у её главного священника были охранники с оружием. А как гражданка началась, так понабежали эти псы к нам... – в голосе мальца появилась заметная злоба, а кулаки его с хрустом сжались. – Возомнили себя хозяевами. Но мы им покажем! Энви прилетел панибратский хлопок по плечу, что его уже возмутило, а нахал даже не думал убирать своей ручонки с него. – Значит так: я бросаю дымовухи, мы пробегаем сквозь них к припасам. Быстро хватаем всё, что попадётся и, пока эти олухи не опомнились, рвём оттуда когти. В случае чего воспользуемся петардами и этим, – из его рукава ловко выскользнуло лезвие. Вдруг на мальца полился откровенный хохот, который его возмутил. – Что смешного? – Твой план столь же надёжен как лиса на стороже курятника, – Энви смахнул театральную слезу. – Но у меня есть план надёжней. – Правда? – и всё же неудавшийся рецедевист был возмутило наивен и глуп. – Какой? – Ты мне не мешаешь, а мешаешь им. Оставив своего напарника позади, Зависть решительно выдвинулся вперёд из укрытия, но за ним тут же послышались шаркающие шаги: «элитный шпион-мародëр» поплëлся следом, так ещё и принялся щёлкать зажигалкой, видео, проверяя ту на наличие бензина. Нижнее веко гомункула раздражëнно задëргалось, но тот привёл себя в чувство – ни к чему поднимать лишний шум. Коли мертвеца тянет на место гибели, зачем же ему мешать? От одной только этой мысли, тонкие губы гомункула растянулись в зловеще-триумфальной усмешке и с них даже сорвался смешок, который услыхал спутник. – Над чем ты смеëшься? – шёпотом осадил он его, мгновенно нагнав Энви. Тот же заметил, что у мальца немного сползла с лица ткань тигельмуста, давая узреть выделяющийся в темноте зашитый шрам под глазом в форме полумесяца. – Нас же заметят! – А ты разве не хотел принять бой? – гомункул по-птичьи завернул голову назад, чтоб заметить, как оторопел его напарник. – Ох, или, неужели, тебя достаточно было приложить о земь, чтоб весь твой настрой остался лишь в пустых словах? Паренёк опустил глаза и, передрогнув, сжал кулаки. «Да... Вот оно.» Как же легко манипулировать эмоциями людей, как легко выбить их из колеи простой переформулированной правдой, чтоб вся их былая спесь спала и они начали жевать сопли и трястись от беспомощности. Конечно же сопляк испугался. Энви был более, чем уверен, что его помощи-то он попросил не из благородных соображений «поделиться едой, а не бороться за неё», а банально из-за того, что сдрейфил и ему страшно было соваться туда одному. И всë-таки до чего же люди могут быть упрямыми, несмотря на непрошибаемую тугоумость. Мальчишка дошёл с Энви до самых железных ворот фабрики. Те, разумеется, были заперты, потому гомункул без труда с ловкостью акробата запрыгнул через разбитое окно, удачливо избегая острых осколков. Его спутнику же повезло меньше, и вовсе не из-за отстутствия проворности, а потому что как только его голова выглянула из-за остроконечных осколков, как в неё едва не попала пуля, разорвав на макушке тигельмуст. Парнишка схватился за ткань рясы в области сердца, но убегать не стал. Прислушиваясь к звукам непродолжительной борьбы, таки перелез через осколки разбитого окна и узрел в свете керосиновой лампы, как его внеплановый напарник с лёгкостью уложил на лопатки солдата, однако со стороны каменной лестницы возле неработающих станков забегало несколько стремительно приближающихся теней. Дрожащими руками паренёк изъял из внутреннего кармана рясы дымовую шашку, а вот проворная зажигалка, мерцающая серебряным цветом даже в почти полной темноте, едва найдясь в мешке-кармане шаровар, предательски чуть не выскользнула из рук, так ещё и включаться не желала первые щелчки. Одна секунда времени растягивалась, как горячая карамель, и чем сильнее стыла кровь в жилах, тем быстрее приближалась участь быть по глупости расстрелянными из-за простой неудачи на рынке, где не удалось протиснуться через толпу таких же голодающих горожан за едой. Щелчок. Спасительный маленький огонёк закрепил на себе всё внимание, что даже рычание прибежавших солдат со стороны с призывом опуститься на землю показался пустым звуком. Когда зашипела первая дымовая шашка, едва клубы кислотно-зелëного дыма закрыли кругозор паренька, как кто-то вырвал её из его рук и кинул в сторону военных, причём с такой силой, что мальчонка рухнул на пол, а зажигалка с тихим звяканьем упала где-то рядом. Когда сверху послышались оглушительные хлопки выстрелов, отражающиеся как от стен фабрики, так и от стенок черепной коробки, пробивая барабанные перепонки и сосуды сердца, мальчику стоило больших усилий, чтоб взять себя в руки и захлопать ладонью недалеко от себя по полу, пока в неё не упрется спасительный бугорок потеряной зажигалки. И как только это случилось, он зажёг сразу две шашки и бросил их в сторону непрекращающейся пальбы, где уже почти осел дым. Не останавливаясь на этом, достал из кармана сразу горсть палочек-питард и, пройдясь зажигалкой по пороховым головкам – а так же заткнув в голове голос матери, предупреждающий об опасности пиротехники и возможности оторванных пальцев – швырнул их в туман из смеси красного и голубого дыма. Звуки пальбы и свистящих взрывов давно смешались с человеческими вскриками в общую какофонию. И она ударила в паренька таким приливом адреналина и неведомых прежде сил, что он, с дымовой шашкой, источающей за собой жирную фиолетовую ленту, и с криком понёсся в полымя, словно отчаянный воин с факелом. И даже когда дым заполонил его кругозор, а он сам врезался в кашлящую скрюченную фигуру, то не сдрейфил, а просто запрыгнул на неё сверху, седлая чужую спину будто ретивого коня, и принялся наносить удары трубкой шашки по чужой голове с такой силой, на какую только был способен, пока некто под ним не улетел вниз в бессознательное состояние. Всё стихло. Тишина звоном царапала где-то внутри груди и першила в горле, которым мальчик яростно хватал воздух сквозь пространство из разноцветного тумана, который прорезали очертания худощавого косматого силуэта. – О, так ты жив. Мальчик поднял голову и увидел как клубы разноцветного дыма оседают меж разбросанных, лежащих пластом тел в синих мундирах. Ошалевший словно от ушака воды малец не мог понять, как дрыщ, едва ли его старше, уложил несколько вооружённых солдат. И он хотел было спросить, с каким дьяволом тот заключил контракт, чтобы провернуть подобное, но напарник просто пошёл в сторону лестницы, с которой прибежали солдаты, даже не оборачиваясь на своего недотоварища. – Э-эй..! – крикнул было пацан, но в ответ услышал лишь болезненное мычание от тела, на котором всё ещё восседал. Приложив то ещё одним ударом опустевшей шашки по голове, он по-пьяному поднялся и побежал за своим напарником, неосторожно перешагивая тела и даже споткнувшись через одно. – Подожди! Присев на хвост то и дело лавирующей с одной стены на другую косматой тени, малец таки догнал Энви, который лицезрел наставленные друг на друга ящики, некоторые из которых были накрыты тяжёлым большим полотном, которое прижимали натянутые канаты, прибитые к полу гвоздями. Рядом так же оказались вязаные мешки, на которых курсивным шрифтом пестрили названия культур, что в них находились, а именно кукуруза, картофель и морковь. Один мешок с маркой «картофель» был наполовину пуст. Энви раскрыл его и в нос тут же ударил терпкий запах спëртой влаги. Каждый корнеплод был окутан толстой паутиной белëсых проростков. Не долго думая, гомункул высыпал из мешка большую часть и принялся накладывать в него горсти других овощей, и как только мешок наполнился почти до середины, поплëлся к ящикам. – Э-эй, – окликнул его увы-живой-балласт. – И-извини... Т-толку от меня и впрямь было мало... – Это уж точно, – Зависть так и не обернулся к нему. Он был занят тем, что голыми руками отодрал крышку ящика, в котором обнаружились бруски упаковок крупы, вновь заставив мальчишку разявить от шока рот, как выброшенная на берег рыба. – Т-ты... – мальчик не мог подобрать слова и оторвать глаз от худощавой фигуры. – Чëрт побери, откуда у тебя такая силища?! – Секрет производителя, – сказал Энви, разглядывая первую взятую упаковку, которая наименовалась как овсянка и после отправляя ту в мешок. – Сам-то штаны не промочил? Мальчик не видел лица гомункула, но был готов поспорить, что тот сейчас улыбается. – Н-нет! – на самом деле тело мальчика охватывало такое ненормальное тепло, что сейчас он сам был не во в чëм не уверен. Смерть никогда ещё не была так близко за всю его жизнь. – Не верю-у-у, – пропел Зависть, найдя в следующем ящике сухое молоко, пара пачек которого не сразу отправилось в мешок из-за сомнений в своём содержании. – Ты так и будешь глазеть на меня или будешь еду брать? Твоя же затея была. – А! – пришёл в себя малец и так же схватился за полупустой мешок. – Д-да! Я просто всё ещё немного... В шоке! Вот! Энви – не Грид. А еда и не для него вовсе. Немногие запасы провианта можно растянуть надолго, если использовать благоразумно. А люди не слишком отличаются благоразумием – думалось гомункулу, когда тот наблюдал, как его ничтожное подобие напарника, которое каким-то чудом умудрилось не подохнуть в перестрелке, судорожно набирает продукты в свой мешок. Из мерзкой жалости к малолетнему трусу Энви кидает консервированный хлеб, чего тот не заметил и банка прилетела прямо в то место, где находится висок. Наверняка плотное покрывало тигельмуста смягчило удар, но это не помешало Зависти расхохотаться на всю фабрику. Понабрав ещё с пару дюжин консервных банок разных мастей, Энви без труда забросил мешок себе за спину, хотя тот уже по одному виду казался не подъёмным – чего только стоит мешок вновь ошалевшего недонапарника, который был куда меньше, чем у гомункула, но держался мальчишкой с очень заметным трудом. Без приглашения пойти за собой, Зависть направился к выходу под звуки пыхтения пацана, что едва волочил за собой собранную добычу. Однако, всё же вышел из фабрики следом за Энви, который раскрыл железные ворота (и там же хлопнул себя по лбу, забыв, что вошёл через окно). – Спасибо тебе, – сказал мальчишка ему, отдышавшись после того, как скинул свою ношу. – Без тебя... Боюсь представить, что бы было... – Да ничего особого не случилось бы, – хитро улыбнулся Зависть, про себя говоря: «Сдох бы, как прибитый тапком таракан, а твой труп, скорее всего, оставили бы гнить на улице, списав всё на таких же мародёров, как ты». – Кстати, – задался новый вопрос в спину, – а как тебя зовут? Сам же он стянул маску тигельмуста, демонстрируя загорелое лицо с белесым зашитым шрамом в форме полумесяца. – Я Каспер, – протянул он руку для завершения знакомства. – Вот что, Каспер, – Энви швырнул мешок на землю и в лунном свете пыль с земли поднялась в воздух. – Ты не думай, что мы с тобой теперь братья по призванию, – тонкие паучьи пальцы гомункула схватили ткань на шее мальчишки, заставляя этим простым жестом все инстинкты самосохранения взвопить об осторожности. – Лучше тебе забыть о том, что здесь сегодня было. И не вздумай никому говорить обо мне. Тебе ясно? Каспер кивнул. Даже в свете Луны было видно, как он покрылся испариной. Что-то на инстинктивном уровне засосало у него под ложечкой, оповещая о сверхъестественности происходящего. Глаза нового знакомого смотрели на него как скорее смотрит на барана волк, нежели как на человека человек. – Вот и славно! – Энви мило улыбнулся и похлопал мальчика по плечам руками. – Время тяжёлое, сам понимаешь! Эта случайно брошеная фраза спустила с мальца мистическое оцепление, потому он ещё больше убедился в том, что трусливый дурак-воображала. – Я никому о тебе ничего не скажу. Только и ты ничего не говори обо мне, ладно? – Да без проблем, – пожал плечами Энви, закидывая свою ношу обратно за спину. Всё ещё лучшим решением было закончить разговор с этим соплежуем на положительной ноте. Не из каких-то сентиментальных побуждений, нет. Военных Энви не убил. По крайней мере, не всех. Наверное. Как раз на случай оставшихся выживших всё можно будет свалить на этого пацана, который наверняка не позаботится о сокрытии своих следов, что прекрасно останутся на песчаной земле, если только ему не подсобят ветра пустыни. Люди – особенно военные – хоть и в большей степени глупы, но, порой, излишне проницательны и могут даже, иной раз, докопаться до правды. А Зависти не очень хотелось-бы стычек с солдафонами, которые сами нагрянут по его душу. – И всё же, если я узнаю, что ты развязал свой язык... – Я правда слишком благодарен тебе, чтобы так поступить, – Каспер сказал это с такой человеческой искренностью, что через тело Зависти будто разряд электричества пропустили. – И... И надеюсь настанет время, когда всё это закончится и мы встретимся вновь. И нам не придётся воровать еду... И тогда ты сможешь не побояться назвать своё имя. В общем... Раскрытая ладонь парнишки вновь протянулась к напарнику для рукопожатия и её обладатель даже представить не мог, насколько наколил состояние Зависти. Однако, тот попытался донести это до Каспера, сжав его ладонь до хруста. Впрочем, сразу же опустив, чтоб узреть как туповатый людской отпрыск начнёт судорожно её массировать, чтоб уменьшить боль. – К-крепкая хватка... – Должен был заметить, – кинул Энви, поудобнее перехватив мешок. – И правда. Каспер взялся за свой мешок и обернулся, чтоб напоследок попрощаться, однако на месте его случайного товарища уже никого не было, словно он был всего лишь миражом пустыни или её духом из россказньей стариков. Каспер, хоть и убеждённый после авантюры Корнелло атеист, почему-то был больше убеждён во втором. Старые часы равномерно тикали, и звуки стрелок, мерящих циферблат, отражался от стен обветшавшего дома и пробивал дрожь до костей напряжённой Розы. Девушка сидела на кухонном стуле, прямая как палка, уперевшись руками в коленки, а немигающий взгляд её лавандовых глаз-провалов был устремлëн в никуда. «Жалкая тупица» – отражался собственный голос в почти пустой от мыслей голове, перебивая трель стучавшего в ушах сердца. Зачем она попросила его? Почему не пошла сама? Потому что теперь она может только отстало сидеть каменным изваянием или реветь в какой-нибудь норе из одеял, пока её кто-то не растормошит. «Ничтожество.» Собственная голова гудела невыносимой болью, порождая новые обзывательства в свой же собственный адрес. «Сказано же было, что никакими обязательствами вас ни-че-го не связывает. Надо же было додуматься обнадежить его добывать еду в ночное время суток – когда гражданская война дала волю грабежам, разбоям и мародëрству под покровом темноты – фактически рисковать собой, чтоб удовлетворить свои потребности». Роза всхлипывает, сжимая одну ладонь в другой, вцепившись в неë отросшими неухоженными ногтями. «Самодовольная дура, не думающая о последствиях». От напряжённого мысленного самоуничижения, от нервной дрожи с лица девушки покапал холодный пот прямо на крепко сжатые в замке ладони, оставляя лëгкое щекочащее ощущение. «Тебе было страшно? Неудивительно. А о нëм ты подумала? Что с ним может случится? И это твоя благодарность?» Разрываясь от мандража когнитивного диссонанса, Роза начала почëсывать тыльную сторону ладони, на которую упала капелька пота. И в нервной борьбе собственного разума между выбором бездействия и немедленного срыва на поиски Эрика, она не заметила, как расчесала собственную ладонь до крови. И когда раздался стук в дверь, сердце пропустило удар, а Роза так резко кинулсь к двери, что стул, на котором она сидела ранее, упал. Однако, едва она оказалась у двери, как страх сковал движения и, не потеряй она свой голос, он бы пропал сейчас. Фантомные ощущения почти полностью поглотили реальность, оставив лишь только одну дверь, в которую продолжали стучать. Всё остальное же пространство заволокло плотным туманом темноты, из которого тянулись руки, которые хватали Розы за волосы, выворачивали ей запястья, дëргали за одежду, будто намереваясь сорвать... Томас потупила взгляд и медленно, очень медленно стала отходить назад от двери, намереваясь тот час же баррикадироваться, вот только по ту сторону раздалось игривое: – Эгегей! Кто-нибудь дома? Не подскажите: Роза Томас на месте? Ей посылка! Этот шельмовский напев не забыть даже мёртвому. А уж хитрющие глаза, которые мерцали из темноты на неё, отделяемые одной дверной цепью, обещали проследовать и в загробной жизни. – Наконец-то! – Энви важно прошагал в дом с громадным мешком наперевес, когда Томас всë-таки соизволила пустить его. – Я уж думал: ты заснула. Сон как рукой сняло с девушки, когда она детальнее рассмотрела непомерных размеров мешок, который, казалось, был больше самого еë сожителя. Он же, однако, без труда донёс его на кухню и там же поставил на пол, обокотив на столешницу, сам же развязно плюхнулся на стул. – Ты чего же «кто там?» не спрашиваешь? – он положил руку под голову. – Я же предупреждал. Роза напряжëнно засопела, сжав руки в кулаки. Энви заметил это – как и то, что на одной руке девушки было растëртое кровавое пятно, а под ногтями второй запеклась кровь – и открыто прыснул, не скрывая смешка. – Ла-а-а-адно. Просто дурачусь, – развëл он руки в стороны, одной раскрытой ладонью указывая на одинокий мешок. – Лучше принимай гостинцы. Девушка в толк взять не могла, что такого можно было наложить в мешок, чтоб он растянулся до роста человека, да ещё и чуть ли не трещал по швам. Но коли Роза обнадëжила его на такой риск для жизни, отказать она права не имела. И когда половина продуктов была вогружена на стол – и без того большие глаза Розы стали на пол лица. И она обратила их с полным непонимания взглядом на Эрика. – Что? – с совершенно невинным выражением лица. – У меня есть связи. Только учти: часто на вылазки отправляться – затея опасная. «Лимит доверия», знаешь ли. Так что используй продукты с умом, экономнее. Роза дослушала его наставления, придерживая за концы мешок, в котором остались только овощи. С полным серьёзности лицом она кивнула и оттащила свою ношу в сторону, отказываясь принимать реальность, что её арендатор тащил это бог знает откуда, когда он трещал по швам от всех яств, что заставляли собой сейчас ранее пустой дубовый стол, тогда как она, Роза, едва ли тащит мешок своими худëнькими ручонками в другой уголок кухоньки? Пока она размышляла над этим сзади раздался испугавший её лязг: оказалось, это Эрик взял в руки сковородку и открыл первую консерву Красной фасоли. – Точно! – он ловко подкинул вверх сковороду, словно бумеранг и так же ловко её поймал. – Я совсем забыл про свой личный маленький джек-пот. Он залез пальцами под бандану – вот уж что, а Роза не знала, что данный головной аксессуар можно использовать как карман – и изъял оттуда веер из разноцветных квадратиков, каждый из которых был отмечен курсивным шрифтом. «Он и пряности умудрился раздобыть.» Если он и дальше продолжит удивлять её, то она рискует ещё и ослепнуть от выпавших из орбиты глаз. А они ей очень нужны, ведь оторвать их от того, как с поистине профессиональным изяществом её спаситель готовит какое-то простое, но вкусно пахнущее блюдо, было невозможно. А как мелодично он засвистел, посыпая свой кулинарный шедевр красной специей каким-то волшебным еле уловимым движением, что Роза рот раскрыла, и на её сгрызанных губах заблестела слюна от голода. – Я знаю, что великолепен, – заухмылялся он, помешивая кашу из фасоли. Роза же, поняв, что её засекли, пугливо вздрогнула. – Но чем на меня смотреть, лучше бы чеснок достала с луком. Выйдя из прострации, девушка безропотно повиновалась и вызвалась сама начистить овощи и, после небольшого ритуала, отправить их в шипящую сковороду с пленительным ароматом специй. Пока Томас скидывала нашинкованное в кипящее варево, глаза её привлёк обнажëнный торс Эрика с натянутой кожей на мышцах пресса. «Он не боится, что может обжечься?» – спросила бы Роза, будь у неё голос. Из-за этого она задержалась над сковородой дольше положенного, поэтому удивилась, когда её безапелляционно отодвинули в сторону с по-детски унизительным «кыш». Наверное, это был первый раз, когда она застыдилась своего несколько неприличного безразличного ко всему поведения. От того и всё остальное время готовки Эрика она одиноко простояла в уголке собственной кухоньки, у старой раковины, с крана которого тихо капала вода. Она не хотела себя так вести. Роза сама не знает, когда прекратится этот период. Прекратится ли вообще? Её раны постепенно заживают, но слëзы и воспоминания о их нанесении ковыряют раны духовные. Погружаясь в прострацию – где до неё не доходило ни шипение сковороды, ни запах готового блюда, ни зов сожителя о том, что ужин готов – Роза была наедине лишь с тьмой и собственной болью, которые окружили её словно рой саранчи, которая, однако, разлетелась от хлопков над головой. Передрогнув всем телом, словно через него пропустили разряд тока, Роза смотрит на жилистые ладони в митенках над своим лбом. – Для кого готовилось? Как только глаза девушки встречаются с его взглядом – настолько резким, что выбивает весь воздух из лёгких – она приходит в себя, словно от ушака ледяной воды. И вовремя: арендатор мало того с нетерпением стоит перед ней, топая носком полубой ноги – это действие кажется таким знакомым, но попытка вспомнить его вызвает звон в ушах и боль где-то в задней части головы – так ещё и держит в руках тарелку с бурой остро пахнущей кашицей. И её аромат столь пленителен, что Розе, уже за столом и с ложкой в руке, стоит больших трудов, чтоб не начать есть залпом, как того требует голодный организм – прошлый опыт болезненно сказался на ней. И соблазн становится с трудом преодолим, когда попробовав маленькую ложку, спектр ощущений пробрал её до коньчиков дрожащих пальцев. Столь терпкий острый вкус – казалось бы, такого простого блюда – пробудил все полуспящие рецепторы и теперь они посылали жар под каждый милиметр кожи, от чего унять дрожь наслаждения так и не удалось. «Как вкусно...» – Роза томно прикрыла глаза, проваливаясь в небытие блаженства вкуса, от которого всё её естество трепетало. – Ммм, да... – с другого конца стола раздался такой полный эйфории стон, что Томас чуть не поперхнулась. Эрик сидел перед ней и потягивал носом запах, что источал пакетик корицы, который он держал кончиками пальцев у своего лица. На нём отражалось такое удовольствие, что Розе аж неловко стало. – М... Э... х... – просипела девушка, чтоб привлечь внимание сожителя. – А? – его прежде почти закатанные глаза обратились теперь к ней. – Чего? Роза, понимая, что просипит всё-равно что-то невнятное, как бы не постарается, показала ему большой палец, а после секундной заминки, показала ещё один второй руки. – Ооо, я польщëн! – просиял он широкой улыбкой с лисьим прищуром. Девушка, не зная, как показать иначе, пододвинула свою тарелку к нему, а когда он удивлëнно выгнул бровь на сие действие, Томас кивнула в сторону сковороды с едой, после вернула волнительный взгляд на сожителя. – О, нет-нет, ешь сама, – отрывисто бросил он и снова припал носом к пакетику корицы. Эта картина не давала отвести от себя глаз и унять мысль что-то обязательно приготовить с корицей в благодарность. Внезапно Эрик прекратил своё занятие и с удивлением уставился на Розу – какие у него, однако, большие глаза, когда перестаёт лукаво щуриться – но вот мгновение спустя и на девушку таращатся уже с настоящим недовольством. – Чего это ты ухмыляешься? Пристыженная и больше шокированная девушка тут же опустила глаза и принялась доедать свой ужин. А она и не заметила, что у неё появилась улыбка. Она давно не улыбалась. Когда с едой было закончено, Томас тут же взялась за свою книжонку, служившую ей средством общения, и, вырвав один листок, принялась неустанно строчить, заполнив и лицевую и обратную сторону листка. Эрик опять же нашëлся на своëм месте – на балке под потолком гостиницы. – Ну чего опять? – недовольно спросил он, сверху вниз глядя на Розу, что стояла с вытянутой вверх раком с листком. – Это до завтра не подождëт? Девушка снова просипела что-то в ответ, чтоб привлечь внимание и указала пальцем в сторону дивана, показывая, что совсем не против, если он будет спать на нём. Вероятно предположила, что странное место ночлега сожителя связано с отсутствием разрешения с её стороны. Роза действительно стыдилась своего безучастия ко всему происходящему, в том числе и к тому, кто уже во второй раз спасает. Его чудные манеры и грубоватый стиль общения не дают повода так к нему относиться. – Мне и тут хорошо, – он демонстративно отвернулся на бок, показывая своё нежелание продолжать общение. Судить его Роза не могла и всё же, опустившись на пол и собрав из листка самолётик, метнула его вверх и он каким-то чудом приземлился на балку рядом с патлатой головой. Как только Энви взял листок, Роза уже дала дëру. Бумажный самолётик был в чём-то исписан. Без интереса раскрыв его, гомункул понял, что всё пропечатанные строчки с обеих сторон листка исписаны одним словом «спасибо». Без интереса фыркнув, он со скуки сложил листок и сбросил его вниз. С наступлением утра, когда Розе, не хотя, пришлось покинуть впервые за долгое время спокойный без кошмаров сон, она привычно спустилась вниз на первый этаж и, к своему удивлению, на привычном месте её сожителя не обнаружилось, зато обнаружился лист, который ночью Томас метнула к Эрику со словами благодарности. Девушка уже было подумала, не привиделось ли ей, что листок достиг своей цели, как убедилась в обратном: она точно помнила, что сложила бумагу в самолётик, а не в журавлика. Она просто не умела их складывать.