Самурайское учение

      Где цветения — там и весна? Нет. Где весна — там и ханами. А где ханами — там и праздник.       Март месяц, а острова Инадзумы сплошь покрыты цветными мазками-лепестками. Цветут деревья вишни, умэ и сливы.       Медленно, но верно подступает и фестиваль фейерверков — неминуемое событие для комиссии Ясиро.       «М? Да-а, госпожа Камисато попросила меня донести её распоряжение как от вышестоящего лица комиссии Ясиро до магазина «Фейерверки Наганохары». Госпожа Аяка неожиданно объявила о запуске фейерверков возле резиденции Камисато, вот только, возможно все они уже потрачены на фестиваль…»       Уже давно за ранее утро, это понятно по стоящему над головой солнцу. Если остановиться и впитать атмосферу вокруг в нос первым делом ударит запах вкусностей из ресторана «Симура». На торговых площадях очень много людей, никто не сидит без дела — все готовятся к предстоящему мероприятию.       «Видно, я уже не успел…»       Тома со всех ног мчался к магазину фейерверков. Удачной пыткой для него было добраться до назначенной точки, при этом встретив дюжину, так точно, своих знакомых, что останавливали его на каждом шагу, намереваясь попросить о помощи или уточнить какие-то детали чьей-либо деятельности.       «Всё будет плохо, если вдруг и Ёимии не окажется на месте.»       Тома наконец замедлил шаг, остановился, пытаясь отдышаться. Над головой вывеска магазина, делов то, постучать только. Он помедлил, обдумывая, как бы после беготни не заплелся язык. Но дверь-ширма перед его носом распахивается в тот же миг, когда он к ней тянется.       — Да, папа, мне нужно забрать кое-какие материалы. Забрать. Скоро буду! — прикрикнула девушка, непременно ступив шаг вперёд на гэта и чуть не упав — Ой! Стой, Тома?..       — Ай! Ёимия! Уф… — она случайно ударила его рукой по голове, когда выходила и махала отцу.       — Прости-прости. Что-то требуется? Хотя, да, чего это я?.. Праздник на носу, разумеется, что-то, да потребуется.       — Да, именно… Госпожа Камисато велела передать, чтобы несколько ящиков с фейерверками отправили в нашу резиденцию. Ты ведь участвуешь в фестивале салютов? Ради Семерых, скажи мне, что у тебя ещё остались материалы…       — Я как раз хотела за ними сходить. Подожди несколько минут, — она схватила его за плечи, меняясь местами — Я скоро прибегу и мы обсудим детали.       — Д-да, хорошо.

***

      — Ах… Господин! Тома! Постойте же… — посреди улицы раздался мужской прикрик. Призываемый сразу же замер и обернулся. Посыльный комиссии Ясиро.       — Да? Что-то нужно? Госпожа Аяка попросила удвоить количество фейерверков? — занервничав, юноша пошёл мужчине навстречу.       — Тома… Фух… Твои прирожденные таланты, особенно к скорости, мне не побороть… Спасибо, что остановился…       — Так что стряслось? Что-то произошло с коробками товара? Напали слаймы? Хиличурлы? Бандиты? Или же сам сёгун?..       — Нет же… Ах… Г-господин прибыл.       «Чёрт…»       — Он велел передать Вам, чтобы Вы как можно скорее возвратились в имение Камисато, разумеется, когда с работой будет покончено.       — Стойте, он прибыл так скоро?.. С ним всё хорошо? Он не голодный? Может ему следует захватить данго?..       — Да-да, как он сказал, он чувствует себя невероятно бодро и чудесно, будьте спокойны, не стоит. Возвращайтесь, как поручение будет полностью выполнено.       «П… Поручение… Ах! Я так много наобещал жителям Наруками за эти дни… Что до конца своей жизни буду разгребать эти долги, чёрт… Поскорее избавиться от них у меня точно не получится…»       — Тогда!.. Мне непременно стоит поднажать! Всего хорошего! — убегая, прокричал Тома, скрываясь за углом построек.       — До свидания! — прикрикнул посыльный ему вслед.

***

      К несчастью Томы, ему удалось освободиться от нескончаемых, как думалось, дел только ближе к тёмному вечеру. И всё это время его терзала мысль «Что произошло с господином Камисато? Почему он решил вернуться домой раньше назначенного срока?».       Сёдзи с шумом колесиков раздвинулись, и в проёме застыл запыхтевший Тома. Он похлопал длинными ресницами несколько раз, прежде, чем осознал, что человек, сидящий в центре мягко освещённой комнаты к нему спиной — и есть Аято.       Молодой господин сидел на полу, облачившись в серебристо-фиолетовое хаори. Рядом стоял фарфоровый токкури с очоко (чоко). Тома сдул свою чёлку, поправил бандану с «рожками» и, сделав шаг вперёд, поклонился в пояс.       — Тома?       — Да, Ками-сама.       — Мх. Отлично, садись, — голова господина чуть повернулась, а уголки его губ, скрываясь за светлыми патлами, поднялись вверх. Рука комиссара указывает на место рядом с собой, приглашая опуститься на него. Юноша как самый послушный из всех людей, садится рядом, поджав под себя ноги.       Тома моментально опускает взгляд в пол. Его дыхание все ещё учащенно, а пальцы рук слегка подрагивают, из-за чего приходится сжимать их в кулаки.       Господина не было в резиденции примерно полмесяца. Всё это время он налаживал дела с комиссией Тэнрё, жителями Ватацуми и с неминуемыми последствиями Охоты на Глаза Богов. Из-за его отъезда, работа свалилась на плечи сестры — Аяки.       — Выпьешь со мной? — неожиданно произнёс Аято, покачивая тёплое саке (каори), налитое в очоко.       — Вака, это будет противоречить правилам, — тут же чётко ответил Тома, не подняв и взгляда — Я управляющий, и тем более, я не могу много пить. Чрезмерное употребление алкоголя вредно для здоровья, поэтому лучше будет отказаться.       — Подумаешь, всего то один раз… За моё возвращение? М?       — Нет.       — Ох, ну хорошо, — Аято, прежде, чем поднёс к губам рюмку со спиртным и выпил, закрыл один глаз и насмешливо добавил полу-шёпотом — Но мне до сих пор дивно смотреть на тебя, зная, что твой родной город славится слишком уж изысканным алкоголем.       — Мг. Да, мне тоже интересно, какой я после этого мондштадтец…       — Хах. Ну что ж… — молодой господин отложил выпивку и уселся более уютно, склонив голову на своё плечо — Вот-вот наступит празднование ханами, — глава клана выдержал паузу, а после снова потянулся к токкури, наливая саке (каори) в недавно опустошённую чашечку-очоко, а после приподнял руку, держащую её — Вижу, ты и сестра трудитесь, не покладая рук, — его глаза волшебно сверкнули в полумраке, но это явление осталось незамеченным Томой — Не хочешь загадать желание под звездопад этой ночью?       — Что?.. — Пиро-маг поднял голову. Его ресницы часто захлопали — явное непонимание предложенного.       — Звёзды. Ты ведь уже немного знаком с порядками в Инадзуме?       — Также усердно пытаюсь понять…       — Хм, хорошо. Тогда расскажу. У нас бывают вечера, когда мы любуемся не только весенним цветением или сменой цвета клёна, но и любуемся ночным полотном. В детстве, мы с Аякой частенько заглядывались на точки в небе, составляли свои созвездия и просто наслаждались жизнью, поедая данго, моти и тайяки. Теперь и ты — часть моей семьи, моего клана. Сегодня должен быть звездопад, я хотел бы им полюбоваться. Так, составишь ли ты мне компанию?       — Господин, — Тома снова опустил взгляд в пол. Он начал слегка теребить уголок своей одежды меж пальцев.       — Да?       — Могу я задать вопрос? Нет-нет, он совсем не относится к моему ответу!       — Разумеется. Какой?       — Почему Вы… Вы вернулись раньше назначенного срока? Разве это не прибавит проблем в дальнейших делах?       — Хм, так вышло, что у меня появилось желание лично присутствовать на фестивале фейерверков. Потому пришлось закончить дела немного раньше, возложив остатки ответственности на комиссию Тэнрё. Охота на Глаза Бога принесла так много хлопот… Ох, и ты просто не представляешь, как моё сердце ушло в пятки, когда до меня дошла весть, что тебя поймала сёгун. И всё-таки… Как ты только смог додуматься до мысли, чтобы я был обязан вычеркнуть тебя из клана?       — Ками-сама, ответ очевиден. Я нанёс бы куда более великий ущерб репутации как клану Камисато, так и комиссии Ясиро. Сёгун бы не оставила всё как есть, ведь её стремление к Вечности — её высшая цель, пред которой она не отступит. Я благодарен Путешественнику, что из-за его вмешательства Охота была благополучно отменена и дела в Инадзуме более-менее нормализовались.       — Вот оно что… Ох, Архонта ради, только не говори мне, что вычеркни я тебя из клана, ты бы обязательно надумал совершить сэппуку…       — …       — Ха-ха-ха, Тома! Поразительно! Хорошо, что этого не произошло, ха-ха, — звонкий смех Аято заполнил пространство в комнате и вынудил Тому слегка расслабиться — Ох, Тома, Тома… Расскажешь мне, почему ты принял решение остаться в клане?       — Потому что мне было бы больно вспоминать Ваши мучения на кануне смерти прошлого главы. В конце концов моя вера в Вас тоже сыграла особую роль... - блондин украдкой посмотрел на Гидро Глаз.       — Хм, вот оно как... Да, думаю тогда я погорячился... Сейчас мне было бы очень жаль терять такого человека как ты. Не только с точки зрения главы клана, но и как верного друга. Ты — моё и Аяки доверенное лицо. Подумай, как нам было бы плохо. Но, впрочем, — Аято закрыл глаза, махнув рукой — Не вижу больше смысла говорить об этом. Охота закончена, Глаза Богов возвращены владельцам, а ты жив и в добром здравии. Что может быть лучше?       — Полагаю, Вы правы.       — Отлично, — Аято благополучно выпил следом ещё одну рюмку. Рукава его хаори поднялись вверх, и по боли случайности зацепили край подола, оголяя часть тела.       — Господин…       — М?       — Бинты… — Тома нахмурился и кашлянул в кулак — Это сараси?.. — и правда, ткань хаори прикрывала полу-перебинтованное тело комиссара.       — А? — Гидро маг изогнул бровь — Ах, да, пускай у меня и нет любви к традициям, сегодня я буквально отдаю честь самураям и мечникам.       — Хм, тогда, извините меня за дерзость, но Вам прямо-таки судьбой уготовлено стоять во главе комиссии, специализирующейся на охране традиций и культурного достояния Инадзумы.       — О, иронично, не правда ли? К слову, своими словами о судьбе, ты кое-что мне напомнил.       — И что же, если не секрет? Поделитесь?       — Хм, ну, когда я прибывал на острове Ясиори, я познакомился с одним очень занимательным самураем. Он знал много историй, легенд, повестей, баллад и прочих литературных произведений. Он рассказал мне одну притчу. Возможно, она никак не связана с нашими делами, но я могу поделиться ей.       — Конечно! Я весь внимание.       — Кхм… «…Когда-то на этих землях проживал потомственный самурай: его отец, его дед, его прадед — все были самураями и покорно служили сёгуну. Его обучали искусству владения мечом с малых лет, и какие бы ему ни давались приёмы — все были выполнены сплошь быстро и мстительно, но в то же время грациозно и изящно. Когда мальчик дорос до пятнадцати лет, его отец покинул семью, отправившись на другой остров по долгу службы. За развитием сына наблюдали его наставник и мать, которая раз в две недели отправляла мужу письма с рассказами об успехах ребёнка. И вот, когда сын едва достиг совершеннолетия, его послали на войну. Его назначили капитаном отряда на передовой благодаря его складному уму, силе и умению заставлять людей идти за собой. Но сколько бы он ни задумывался о наилучшем, солдаты его отряда были лишены подобных надежд, не веря, что смогут одолеть врага, который, по слухам, десятикратно превосходил их число. И однажды молодой капитан не вытерпел, пошарил по карманам и показал своим подчиненным монетку. «Отец дал её мне, прежде, чем уйти на службу, и сказал, что эта монетка обладает необычной силой — разрешать судьбу людскую. Утром, при наступлении на территорию врага, я подкину её. Выпадет герб — мы победим, а если цифра — проиграем». Все согласились и стали дожидаться следующего дня. Наутро, как и пообещал самурай, он подкинул монетку в воздух. Поймав её, он обнаружил герб, обращённый к нему. Тогда же солдаты ожесточённо ринулись в бой и победили своего врага. «Ничего не изменить, когда действует рука судьбы», — сказал юноше адъютант после сражения. «Верно, не изменить», — подтвердил тот, в насмешке показывая ему поддельную монету с двумя гербами с обеих сторон…»       — Хм, нравоучительно. Ками-сама, а… А этот самурай… Что повествовал Вам это, он знает что-то о сверхъестественном? О ёкаях?       — О, специально для такого случая, я сам попросил его рассказать об этом. Скажу, он слегка удивился моей просьбе, но, поразмыслив, вспомнил одну легенду, что услышал от подруги-жрицы… «Это был прекрасный апрельский день, жаль, ничем не отличавшийся от других. Среди леса отоги раскинулся небольшой особняк городского чиновника. У этого чиновника был сын, лет пяти-шести, славившийся своим непреодолимым детским любопытством. Как-то раз, этот мальчик из-за собственной неосторожности и отсутствия рядом нянечек, забрёл в тёмный лес у границ поместья отца. Среди проглядываемых листьев деревьев прятались и щебетали птицы. Дул прохладный ветер и уносил с земли опавшие цветные листочки и аромат диких цветов. Сынишка, заворожённый наблюдением за природой, приметил особо красивых бабочек и подкрался к их скоплению. Выпрыгнув из укрытия, он попытался схватить одну из них ладошками, но не смог, так как в шаге от своей цели споткнулся и упал, из-за чего птицы на ближайших деревьях послетали вместе с бабочками. Мальчишка поцарапал коленки и руки, они начали быстро краснеть и из царапинок начала алыми каплями собираться кровь. Он тотчас ощутил колкие ощущения на поверхности кожи и расплакался, потирая тыльной стороной ладони влажное от слез лицо. Неожиданно, посреди тишины и всхлипов раздался шум, треск, будто бы кто-то позади наступил на ветку. Парнишка замер, притаив дыхание, боясь повернуться. Шорохи медленно приближались и наконец стихли, когда под взор ребёнка попал бело-золотой лис. Тот аккуратно обошёл его, принюхиваясь, и сел напротив. Лис махнул ухом, слегка наклонив голову набок, оглядывая дитя сверху вниз. Не почувствовав опасности, животное ступило ближе и легло прямо под ногами человека. Лис спрятал мордочку под лапами и заскулил. Мальчик похлопал влажными ресницами и потянулся рукой к нему. Слегка побаиваясь, он ткнул пальцем в бело-золотую шёрстку и улыбнулся, а лис открыл глаза и снова посмотрел на человека. Когда ребёнок рассмеялся, лис тоже радостно подпрыгнул и забегал вокруг. Животное недалеко убежало, напоследок обернувшись, как бы зовя следовать за собой. Но стоило ребёнку ступить шаг, и он вспомнил, что его раны ещё кровоточат. Он замахал головой и присел на корточки. Лис подбежал снова к нему, обошёл стороной, рассматривая раны, а позже помахал хвостом у коленок, и ссадины сразу же пропали! Золотой лис и человеческий сынишка играли в лесу до самого вечера в догонялки, и в конце концов лис вывел дитя из леса, вновь на территорию особняка. Когда ребёнок посмотрел на очертание своего дома, улыбка с лица его пропала, он посмотрел на лиса, но его уже не оказалось рядом — он скрылся в лесной чаще. И так на протяжении нескольких дней мальчик ходил на границу с лесом, ища взглядом своего нового друга. Парнишка носил в тканевом мешочке кусочки мяса, вычитав из книжки-энциклопедии, что этим питаются лисицы. Много дней ему не везло, но он не отчаивался, ровно до тех пор, пока его не схватила врождённая болезнь. У сына чиновника были проблемы с лёгкими — астма, которая не проявляла себя достаточно долго. В тот день мальчику только удалось разлепить глаза и он обнаружил вокруг себя столпившихся горничных с кувшинами воды. «Лис… Золотой… В лесу, на границе… Он будет грустить…» — бубнил парнишка под стуки капель дождя об окно. Уже неделю шёл ливень. Гремел гром. Вспышки молнии ненадолго озаряя помещение. Отец, услышав слова сына о золотом чуде способном лисе-друге, поверил ему и решил, что должен найти зверька. Да только поиски не увенчались успехом, и охотничьи собаки, вероятно, спугнули зверя. А в это время состояние сына чиновника только ухудшалось. Одним вечером его жутко лихорадило, было трудно дышать и есть, поднялась температура, будто подносишь руки к костру, а не к детскому лбу. Горничные, меняя тряпки, перешептывались меж собой за дверью, что состояние молодого господина оставляет желать наилучшего, а лекарь, вызванный из столицы, задерживается, ибо молния ударила прям перед повозкой и снесла ствол огромного дерева. И вот, в конце одного дня, держа в ладони тоненькую бледную ручонку сына, чиновник терзался своими мыслями. Он удалился, забыв закрыть окно в жёсткой комнате. Дождь по-прежнему таранил крышу особняка, не давая думать не спящему сыну о плохом, играл по листьям деревьев и кустов в саду, убаюкивая мальчишку своей «колыбельной». И ему это удачно получилось. Красивые глазки закрылись раньше, чем успели обнаружить в своей комнате при сумерках чье-то присутствие. Тёмная тень спешно проскользнула в покои, воспользовавшись ранее открытым окном. Она прошмыгнула под кровать, ожидая движения сверху, скрипа половиц, но ничего подобного не произошло, и она вышла из укрытия. Неожиданно, что-то вынудило парнишку содрогнуться и проснуться, разлепить сонные очи. Причиной тому послужило что-то влажное, коснувшееся ладоней, и пара зелёных огоньков, повисших не так далеко от рук. Но мальчик, вместо того, чтобы вздрогнуть или закричать, наоборот, вытянул свою руку дальше, почти коснулся одного огонька, но он тут же исчез. «Лис…» — прошептал он, коснувшись влажной шёрстки на его мордочке. Это и правда был знакомый ему лис, который не смог стерпеть той участи, что пережил его недавно обретённый друг. Пускай лисы по легендам и сказкам были коварны и хитры, но это не мешало им быть заботливыми и существами. Мальчик улыбнулся, поглаживая уже раз в четвертый зверька по голове. Тот же, в свою очередь, сидел, не моргая и не отводя глаз. Тогда рука мальчика остановилась, спустилась на покров одеяла, а по его лицу молча скатилась пара слезинок. Лис и это не выпустил из своего специфического зрения и в миг уткнулся носом в человеческую щёку. Что-то шершавое прошлось по ней, точно чей-то язык. Да, точно, так и было. Золотой лис слизал слезы мальчика, посмотрел ещё раз на него сквозь темноту и отступил на шаг, походил кругом и мягко улегся на его грудь. На следующий день его так и нашли на теле ребёнка. Одна служанка, принеся в комнату свежий горячий завтрак, тотчас вскрикнула, но сразу же закрыла рот рукой. Но лис уже невольно был разбужен. Он открыл один свой глаз, и исподлобья недовольно глядел на девушку ядовито-зелёным глазом, будто говоря: «Увидела? С ним всё будет хорошо, можешь уходить». Так и сделав, служанка на выходе столкнулась с парой других, что тут же закидали её вопросами: «Ну? Как он?», «Он проснулся?», «Температура спала?». Но на это девушка лишь молчала, не в силах и слова сказать — лис будто околдовал её, увёл в забвение, а она и вовсе, закрыв окошко поспешила удалиться, совсем забыв зачем пришла; потому, молча указала на щель в дверном проеме, куда сразу же протиснулись любопытные пары глаз. Увиденное слегка повергло женщин в шок. «Как же так, выходит, этот лис и правда существовал всё это время?» — заявляла одна, «А ты не верила молодому господину?» — отвечала вторая, «Но кто же знал, я видела лисов только на иллюстрациях в детских сказках, да и только! Их же совсем прогнали с наших территорий! Давно-давно поговаривали, что они имеют сильные духовные демонические силы, и по своей воле сжигали целые людские поселения…» — первая горничная затихла и посмотрела в щель. Лис, лежа клубком на теле ребёнка, укрытого мягким одеялом, не торопясь вилял кончиком хвоста. Его ушки были насторожены, изредка подергивались, будто бы внимательно слушали человеческие речи за дверью. К самому вечеру лис не покидал мальчика, сколько бы не хотели служащие разлепить его с ненаглядным тельцем, всё было тщетно, лис впивался коготками в ткань пододеяльника и начинал слегка скалиться, подобно дикому зверю, демонстратируя свои клыки. А ребёнок так и не проснулся, не разлепил глаз и не поел — завтрак давно остыл и продолжал лежать нетронутым на круглом столике. Тени вновь сгущались в пределах детской комнаты, наступали сумерки. Лис наконец словно пробудился ото сна, вдоволь наспавшись в людском доме, потянулся, выгнулся. Он огляделся по сторонам. За дверью по-прежнему толпились девушки-служанки, то и дело закрывая друг другу рты и шикая. Лис и бровью не повел, не так уж и много препятствий они могли ему учинить. Шторки плотными тканями городили закрытую створку окна, но всё-таки откуда-то появился лёгкий ветер, вынудивший их недолго колышаться. В вечерней мгле появился и сразу же рассеялся чёрный демонический дым. Когда он исчез, на мальчика до сих пор взирала пара зелёных очей, только теперь они принадлежали не золото-белому лису, а высокому юноше с пшенично-блондинистыми волосами и бледной, как свет луны, кожей. Одежда на нём напоминала пошитое золотом традиционное кимоно, на длинных рукавах верхнего одеяния которого расписаны красные цветы, контрастируюшие с его зелёным глазами — хиганбана . Его оби был окрашен в кристально-белый, настолько, что глаза слепило. Пускай одежды и были светлыми, несли чистоту и покой внешне (в двояком смысле), душа и сердце под ними — были черны как смоль, и за сто тысяч шагов угадывалась тёмная ки. Горничные, стоя за дверью ощутили волну мурашек, дрожь. Что это? Страх. Он сдавливал, прижимал тело к поверхности, не давая возможности более пошевелиться. Настолько демоническое обличие лиса сильно! По щелчку его пальцев в воздухе тут же повис один некрупный зелёный огонек, излучающий мягкий свет. «Что же делать, что же делать?! А вдруг, это он его как-то отравит? Вымачивал как мясо пару дней, не давая нам притронуться к малышу, чтобы потом съесть?!» — начала быстро шептать одна из слуг, «Тц… Не шевельнуться… Помалкивала бы ты, болтаешь много и вечно панику разводишь» — вторая же имела более грубый голос, вероятно, самая старшая из них. Она шикнула и вновь уставилась на тени в комнате. В то время оборотень-лис, сложив руки на груди, молча глядел на тело ребёнка, укутанное наполовину в одеяло. «Смотрите» — отозвалась третья, кивнув остальным на подол кимоно лиса. Из-под него слегка виднелся лисий хвост, покачивающийся краешком из стороны в сторону. «До чего забавный лис. Вот видишь, не будет он его есть! Развела тут! Ему ребёнок интересен, он их, видно, никогда прежде не встречал», «Но разве это не вдвое хуже?» — первая захлопала ресницами и тихо простонала. Лис продолжал под светом огонька глядеть на человека, слегка постукивая пальцами по локтям. Что-то надумав, он двинулся с места, подошёл к краю кровати, поймал ладонями огонёк, и будто формируя снежок, огладил его по сторонам и аккуратно «вложил» в прикрытую ночной рубашкой грудь. Пламя исчезло, впитавшись в тело, и погасло. «Что он вытворяет?» — задалась вопросом третья служанка. Лис замер на месте. Служащие застыли вместе с ним, более не решаясь вымолвить и слово. Человек в драгоценных одеждах спустился, уселся на пол и положил голову на простынь. Его глаза ясно горели в темноте, тем самым не давая потерять себя из виду любопытным девушкам. Юноша долго наблюдал за недвижным телом, с интересом и надеждой гуляя по детскому застывшему лицу. Наконец, ему, вероятно, надоело, он вновь выпрямился, на этот раз что-то сжимая меж пальцев. Лис склонился над мальчиком, убрал рукой его волосы и нежно поцеловал в лоб. По истечению поцелуя отстранился и вложил мальчику что-то в руки. Ещё раз глянул на него, потом на окно. Закрыто. Юноша развернулся, взмахнул рукой и створка в миг раскрылась! Оборотень скрылся под покровом ночи, выпрыгнув в окно. Горничные переглянулись, отворили дверь до конца и подбежали все разом к окну. Им не удалось заметить человека, вместо этого где-то за углом дома двигалась торопливая тень в форме дикого лиса. На следующий день оказалось, что лис вложил в руки мальчишке цветок лиловой хризантемы, а на его лице постепенно образовалось какое-то пятно, розового оттенка, постепенно темнеющее и становящееся красным. И было оно ровно там, куда его поцеловал загадочный золотой лис! Трое служанок, не веря своим глазам, тотчас застали, как юный господин, спустя долгое время тяжкой болезни очнулся в полном здравии! Когда его отец обо всем прознал, он убедился — да, на лбу паренька красовалась красна отметка, похожая на рисунок небольшого огонька. Отец начал распрашивать сына о лисе, да вот только проблема, последний, выйдя из долго сна в один день спросил «О каком лисе все говорят?..». Ему словно стёрли память, он не помнил ровно ничего, связанного с диким зверьком. С тех пор лисов перестали вытеснять из лесов, позволив жить наравне с людьми. Лисы стали жить бок о бок с ними, утром играли с детьми, сидели около берегов водоёмов, охраняя рыбу лодочников, спокойно разгуливали по улицам и ловили бабочек, а ночью, после захода солнца, сбегали на границы лесов, в заброшенные дома на перекрёстках, и принимая человеческое обличие, устраивали пиршества, танцы и песни. Вскоре лисы заполонили столицу и стали её постоянным населением и символом, а также приняли честь оказаться среди высоко почитаемых животных Инадзумы и стать главными жрицами храма Наруками на вершине горы Ёго… А метка, замеченная на лбу сына чиновника была прозвана «Благословением кицунэ» и даровала жизнь на долгие годы каждому своему обладателю. Во время войны против неизвестных существ, заполонивших весь Тейват, по всей территории островов горели яркие разноцветные языки пламени. Замечающие это явление люди точно знали — кицунэ стоят на защите людей! Но жаль лишь то, что средь всех огней не было одного — зелёного. Прославившегося Спасителя-кицунэ никто не видел ровно с тех пор, как он скрылся под покровом ночи одним днём, хотя наверно, только лишь самим кицунэ известно, что с ним… И теперь каждый, кто слышал эту историю, выглядывал во тьме пару зелёных огоньков, а если находил — был счастлив до самой смерти…»       — Ого… Хм… Но насколько мне известно, сейчас кицунэ по всей Инадзуме осталось лишь всего пара единиц. Куда они могли уйти, если человек предоставил им место около себя?       — Хм, возможно, они просто растеряли все свои силы. Потому так и остались в животных телах.       — Выходит, только главные жрицы храма Наруками владеют неподвластной мощью! К примеру, госпожа Яе Мико всегда в человеческом облике… Вспомнил и сразу мурашки по коже. Бр-р…       — Хах, может быть это правда, но лучше не будем о ней. Знаешь, лисий слух не сыграет нам на руку, если что-то до неё да дойдёт! Приберёт себе все тузы.       — Ой, ха-ха. Хорошо.       Оба юноши рассмеялись. После мимолетной дозы смеха, Аято поднялся и более серьёзно произнес: — Тома.       — Да, вака?       — Не хочешь попрактиковаться во владении меча? Как давно ты брал его в руки?       — Меча? — переспросил тот, округлив глаза.       — Катаны, — Аято ушёл в другую часть комнаты, поднял со специальной чёрной подставки длинный меч и осторожно прошёлся пальцем по пластинке лезвия.       — Н-но, Ками-сама! Боюсь, только приняв стойку, я в миг буду поражен Вами! Моё мастерство ещё очень далеко от Вашего…       — Ничего. «Если уразумеешь одно дело — тебе откроются восемь других», — комиссар протянул ему меч. Тома до сих пор хлопал глазами. Он поднялся, взглотнул, но принял вызов.       — Отлично, — Аято схватил вторую катану.       Оба присели на пол друг против друга и тут же поднялись. Камисато приподнял подбородок и легко кивнув, с секундной улыбкой перешёл в наступление.       Первый удар. Визг лезвий.       «А?.. Отбил?» — Тома пошатнулся на несколько шагов назад, около него пролетело холодное лезвие, которое ему повезло отбить секундой ранее и по реакции зажмуриться. Никому не секрет, что господин Аято был умелым мечником — очень быстр и резок, хладнокровен и нежен одновременно. В нём присутствовали совершенно противоположные черты, которые он мог легко уравновесить, привести их в баланс и, тем самым забив врага в угол, выбить того из коллеи. Лишь во время тренировок или серьёзных боев проглядывалось его истинное лицо. Он позволял себе в этот миг забыть абсолютно всё и полностью поддаться чувствам. Обоняние, осязание, зрение, слух — были и есть его главными спутниками при встрече с врагом… Аято очень редко в боях пользовался путем «сердца», он считал, это ни к чему не приведёт. «Следовать зову сердца надо либо до, либо после боя», — говорил он, убирая меч в ножины.       — «До тех пор, пока воин не поднял головы и не встал, готовый бороться со штормом, он бесполезен». Не закрывай глаза, Тома.       — А?.. Д-да, господин! — он сразу же очнулся и открыл глаза.       Парни вернулись на прежние места и приняли стойки.       Времени следить за действиями Аято, а уж тем более рассуждать у Томы точно не было. Оставалось лишь только отбиваться, блокируя удары и тем самым защищая себя.       — «В битве преданность самурая выражается в том, чтобы без испуга идти на копья и стрелы врага, навстречу смерти, если таков зов долга». Соберись, — Камисато чуть не выдернул катану из рук Томы, что ослабил хватку в тот момент из-за неожиданности.       И третий, и четвёртый, и пятый, и все последующие стычки катан сопровождались озвученными вслух Аято строчками из самурайского кодекса «Бусидо»:       — «Имеющий только физическую силу не заслуживает титула самурая. Кроме потребности в освоении наук, самурай должен расходовать свободное время на поэзию и изучение чайной церемонии», — Аято, прижав тело Томы вплотную к тумбе, чуть не разбил фарфоровую чашку, стоящую на ней. Но, к счастью, успел поймать её и убрать куда подальше.       — «Сокол не клюет брошенные зёрна, даже если давно ничего не ел. Подобно ему и самурай обязан показывать, что сыт, даже если умирает от голода».       — «Необходимо взвешивать любое слово и всегда спрашивать у себя, является ли правдой то, что хочешь произнести».       — «Совершив ошибку, нужно тут же её исправить. Если это сделать без промедления, она скоро будет забыта».       — «Тот, кто пьяным хватается за меч, проявляет не только безрассудство, но и трусость».       — «Человек ничего не стоит, если он не понимает, что «сейчас» и «то самое время» — это одно и то же».       — «Приниматься нужно только за то, что можно закончить в течение одного дня. Зав­тра тоже будет только один день».       — «Обучение делает умного от природы еще умнее, а глупого от природы — не столь безнадежным».       — «Человеку не дано понять то, насколько он может ошибаться в ошибках других или не понимать их».       — «Люди будут жить спокойнее, если некоторые стороны их жизни будут оставлены без внимания. Очень важно понимать это, когда оцениваешь поведение людей».       — «Не следует быть бесцеремонным с человеком, который пришёл к тебе, даже если ты занят».       — «Много говорить о себе — не просто бесполезно. В худшем случае это может породить сплетни, и у тебя появятся злейшие враги. Вместо этого лучше оставаться дома и размышлять о поэзии».       Удар. Удар. Ещё удар. Свист разрезанного от движения лезвий воздуха. Шумы шагов и чёткие речи.       Аято, сколько бы не пытался поддаться Томе, выжимал из него все соки, продолжая и дальше сопровождать удары катан «заповедью».       К последнему удару силы Томы иссякли, он, пускай только и защищался, но выдержать удар от господина с обычной лёгкостью не мог.       Когда капельки пота стали скапливаться на висках, он закрыл глаза и сконцентрировал дыхание. Пускай Камисато и велел ему не закрывать очей, он ослушался.       Весь мир замер. Вокруг только тёмная комната и два человека в ней. Но один другого не видит.       Тома выпускает сквозь зубы пар, выдыхает, зажмуривая глаза сильнее. Он рисует в своей темноте линии, представляет, где сейчас стоит Аято, слушает его дыхание, сердцебиение, шорох его одежд. Слух обострился, а вместе с тем и засиял Глаз Бога.       Пиро маг поддался вперёд, стук металла. «Здесь» — он ударил по оружию Аято, но неожиданно отвёл меч, сделал его концом оборот и, воспользовавшись «отвлекающим маневром, выкинул из рук комиссара катану.       — Ах-а, — Тома невольно хмурит брови, вокруг него тишина. Не смог?       Нет. Просто в своём мире время всегда течёт иначе.       Послышался удар оружия о пол. Меч Аято был удачно изъят. Если бы Камисато продолжил тренировку, то от Томы бы не осталось и живого места, ему бы не удалось постоянно держаться на дистанции с господином, что и так её постоянно сокращал. Тома бы выдохся, как и другое большинство людей/существ, что вступали с Аято в бой, и удачно был бы повержен.       — А! — вздрагивает Тома, когда спустя какое-то время его руки касается холодная вода. Он разлепляет глаза и слышит шипение. Аято, стоя в миллиметре от конца вытянутого меча, держал два пальца вместе и рисовал ими круги. Тома захлопал ресницами. Он и сам не заметил, как скопил инфузию Пиро на клейморе! И вот теперь горящий меч удачно тушил и заволакивал инфузией Гидро Аято.       — Ками-сама! — блондин роняет меч, обхватывает руками плечи господина и бегает глазами по его лицу и телу — Мой господин! Всё хорошо? Я Вас не задел? Великие Архонты, простите! — Тома в миг бросается Аято в ноги, но на пол пути его подхватывает чужая рука, не позволяющая пасть.       — Тома! Ох, что же ты, — господин Камисато ставит его на ноги. Тома отводит взгляд, когда его рука убирает блондинистые волосы за ухо и поправляет бандану — Нет ничего страшного в моём поражении, ахах. Не нужно бросаться мне в ноги и вымаливать прощения, сколько раз я тебе говорил?       — Н-но другие же бросаются Вам в ноги, — Тома чуть хрипит, его лицо Аято зажимает своими ладонями, вынуждая смотреть на себя.       — Другие? Хм, значит заслужили. Но к чему я читал тебе кодекс на протяжении этого времени? «Самурай не должен проявлять слабость. Он должен твёрдо стоять перед своим господином. Должен с улыбкой на лице признать поражение, если проиграл. Хочешь знать, что важнее всего для истинного воина? Пожалуйста: для истинного война важнее всего искреннее желание ежедневно продвигаться на пути к достижению его цели». Я лишь обучаю тебя, знаешь, не каждый сможет похвастаться победой над своим наставником. Смотри, что ты видишь на моём лице? — Тома замер. Он до сих пор быстро моргал и смотрел в лилово-небесные глаза, и так внимательно, будто рассматривал веточку глицинии, омытою росой — На моём лице улыбка. Я признаю поражение. Но впредь, будь осторожен с таким неожиданным использованием инфузии Пиро. Кто знает, чем это обернется в более серьёзном поединке?..       — Д-да, Ками-сама!       — Хорошо, — Аято отпустил его лицо и поднял с ноги катану Томы — Держи. Она по праву твоя.       — Вы уверены, вака?.. Это же катана Вашего отца! Она наверняка очень дорога Вам!       — В этом нет ничего особо важного. Ты можешь забрать её себе и продолжить тренироваться, оттачивая навыки, а можешь убрать её и дальше пылиться на пыльной полке. В любом случае, в моих руках она не лежит, — молодой господин вытянул ладони, на которых лежало оружее. Тома, поколебавшись, долго смотрел на свое отражение в нём, но принял вещицу и закрепил на поясе. После сложил ладони вместе и поклонился: — Спасибо!       — Мг. Надеюсь, хотя бы в твоих руках такая острая катана с цубой в форме пламени и золотой каймой сможет прижиться, — Аято потрепал Тому по голове и улыбнулся — Звёзды сегодня горят ярче обычного, нельзя упускать такой момент. Пойдем посмотрим на звездопад, он скоро начнётся. И отказ более не принимается! — комиссар схватил Тому за руку, да так неожиданно, что последний чуть не упал и не поцеловался с полом. Вместо этого Тома очень (не)удачно впечатался в грудь Аято.       — Простите! — вскрикнул он,       тотчас отстранившись.

***

      — Ух, — Аято запустил руку в свои волосы. Кругом лишь ночное полотно, капли белой краски на нём и очень задумчиво сидячий Тома — …Луна красивая, не правда ли?       — М? Луна?.. — отозвался Тома и взглянул на полумесяц, подвешанный в небе — Не знаю… Как по мне… — он резко притих, прикусив язык. Прошло несколько секунд, и Аято, не ожидая продолжения ответа, вновь повернулся к звёздному небу, поджав губы, и лишь тогда Тома совсем тихо проговорил — Как по мне… Звёзды, отражённые в море Ваших глаз сияют куда ярче… — Камисато незадолго завис, а потом уголки его губ мягко поднялись.       — Хах, лирично. Практикуешься в писательстве?       — Ками-сама, Вы же сами сказали: «…самурай должен расходовать свободное время на поэзию…».       — Так значит, практикуешься?       — Н-нет!.. То есть да, но совсем немного! Не сказать, что это моё дело…       — Тома…       — …       — Когда ты поймешь, что нет «моих» — «не моих» дел? Если у тебя что-то не получается, вероятно ты делаешь это не тем материалом или не в той технике… Как художники. Они же ведь все не на одно лицо пишут картины. У каждого свой вкус в рисунках и свой взгляд на мир. Даже какая-то каракуля может стать произведением искусства. Легко писать одно и тоже, но сложно выработать и найти частичку себя, свой стиль.       — Да, Ками-сама… Думаю, Вы правы…       — Отлично. Тогда не забудь мне показать свои итоги практики.       — Н-но!..       — Если хочешь, я могу помочь тебе с идеей. Воображение у меня ещё в запасе, ха-ха!       — Хорошо, спасибо.       — А, кстати. Передай, пожалуйста, Аяке, что я слегка прихворал, а ты останешься со мной. И хочу мятный чай…       — Вака, Вы что, выпили слишком много?!       — Что? Вовсе нет, всего-то малость. Ты сам всё видел.       — Тогда… Что же у Вас болит?       — Голова, — Аято прежде неотрывно глядя в анфас Томы, потянулся к его руке и прислонил к своей щеке — Жутко болит голова и смертельно хочется спать. Такое ощущение, будто черти перепутали мою черепную коробку с гонгом… И теперь без устали бьют по ней…       — Почему Вы не сказали раньше?! Ками-сама, нельзя так пренебрегать здоровьем! Зачем нужно было терпеть все это время?       — Не знаю, — легко отвертелся комиссар, не упуская из виду взволнованный вид Томы — Просто хотел насладиться моментом. Всё началось так хорошо, что мне не хотелось и до сих пор не хочется заканчивать. Самурай, глава клана, старший брат, господин — кем бы я ни был, вероятно, я просто обязан вытерпеть эту насмешку чертей. Я же не могу быть слабаком, я должен стоять непоколебимо ровно, даже если вокруг бушует ураган и уносит крыши домов.       — Как же так, скоро ведь праздник! Если Вам станет хуже…       — Не волнуйся, если возникнут какие-то проблемы, сразу как мне полегчает, я тут же их улажу.       — Но а что скажет госпожа Аяка?..       — Никто, и уж тем более сестра, не подумает ничего особенно, услышав весть, что ты собираешься присмотреть за больным господином. Тем более — всего одна ночь. Уверен, к утру я полностью восстановлюсь.       — Хорошо…       Тома притих на долгое время, наслаждаясь наблюдением за точками в небе. А вот Аято, кажется совсем не стерпев головных болей, зажмурился на долю секунды и упал на колени Томы. Тот же похлопал глазами и на протяжный стон господина прислонил ладонь к его лбу.       — Ками-сама, точно всё хорошо? Может лучше не стоит терпеть? Я приготовлю Вам посте-…       — Н-нет, всё в порядке, просто кажется, что в такие моменты земля уходит из-под ног. Голова кружится… Ох, — он уткнулся лицом в ноги Томы — Как хорошо быть с тобой, можно вечно не пытаться держать себя в руках, как с другими служащими…       — М-м-м, наверное, — зеленоглазый юноша потянулся рукой к волосам господина. Мгновение, и их с заботой оглаживала чужая рука.       — Знаешь, — Камисато повернул голову на бок — Даже просто касаясь тебя, становиться уже куда лучше…       — Кто знает, может быть я потомок демона-лиса, ахах, и обладаю лечебными магическими силами.       — Хм, думаю, это вполне вероятно. Кицуне в Инадзуме — не коренные жители, в отличии от тануки, к примеру, — подыграл Аято, прислонив палец к губам.       — Разве? — изумился Тома. Камисато на его ногах перевернулся ещё в пол оборота и теперь изнизу глядел на его лицо.       — Ты читал «Лиса в море одуванчиков»?       — Но разве это не вымышленнная история? Я, например, никогда не видел описанного цветочного моря. Да и лисиц в Мондштадте нет толком…       — Но оно есть… Поэтому, ты вполне даже можешь быть потомком ещё более древнего и могучего кицуне, Тома.       — Ого… Ха-ха. А вы не боитесь меня, Ками-сама?       — Что? Тебя-то? Ахах, не смеши, всего-то малый глупый лис, — Аято щелкнул его по носу, и Тома ойкнул — Ну и раз уж ты Сам Великий кицуне, я очень надеюсь на твои магические силы этой ночью, постарайся как следует. Ох, а иначе я просто не доживу до следующего дня, — Аято театрально закинул руку на лоб, прикрыв один глаз, поглядывая другим на лицо юноши.       — Мой господин…       — М? Да?       — Спасибо… Что рассказали эту историю, — лицо Томы под сиянием звёзд озарила ещё и улыбка. На секунду в голове Аято и впрямь проскользнула мысль, что Тома несёт в себе кровь кицунэ — его глаза необычно загорелись зелёным светом, но тут же потухли, стоило только господину Камисато моргнуть.       «Вероятно, уже галлюцинации…»       — Мх, — Аято ответно улыбнулся — О… Смотри-ка, — он аккуратно потянул руку к небу — Звёзды падают…       По небосклону и правда скользили яркие точки, ненадолго оставляя за собой белые хвостики...