All I Want For Christmas Is You

      — Ира хочет отметить Новый год в Турции.       Антон неуверенно трется на пороге квартиры Арса. Колец на его руках почти нет, поэтому под горячую руку на этот раз попадает шарф, которым, Арсений надеется, Шаст не задушит самого себя, стараясь скрыть непонятно откуда взявшееся волнение.       Антон и правда волнуется. Ему почему-то сложно дается эта фраза, которая вмиг начинает казаться жутко неуместной и неправильной. Он четко знает, что любит свою девушку, с которой вот уже как пять лет строит отношения и чуть меньше трех — живет в уютной студии почти в самом центре Москвы. Возможно, еще пару лет, и они поженятся, а еще через несколько — заведут ребенка или даже двух, и их квартира — Ира наверняка оценит — окончательно превратится в рай для любителей единорогов или склад конструктора «Лего» из «Гарри Поттера». Но как в эту всю историю вписывается Арсений? Вопрос даже не риторический, а идиотский. Очевидно, что никак, но Антона почему-то такой вариант ответа сильно не устраивает. Впрочем, может быть, Шаст и прав — не просто же так он проехал почти тысячу километров ради человека, который, даже если очень захочет, не скажет ничего против. В конце концов, кто он такой, чтобы запрещать Антону проводить время с его законной девушкой?       Арсений — просто друг и коллега. По крайней мере, так решил для себя Шаст, мир которому представлялся порой до абсурда черно-белым. По правде говоря, он мало задумывался над этим вопросом: до этого дня ему вполне хватало того, что рядом с Арсением он чувствовал себя максимально комфортно — почти как дома (об этом он почему-то старался совсем не думать) — и знал, что это взаимно. Так или иначе, они никогда не были близки настолько, чтобы посвящать друг друга в подробности своей личной жизни. Только вот Антон, кажется, так сильно привык советоваться с ним по поводу и без, что даже сейчас первым делом побежал к Арсу, — в его голове отчетливо билась мысль, что тот непременно должен быть в курсе.       — Шаст, — голос Арсения возвращает его в реальность, — это правда все, ради чего ты приехал?       Не написал. Не позвонил. А реально взял и вот так вот просто, ни о чем не думая, собрался и купил билет на ближайший поезд Москва-Питер.       В эту секунду Антон жалеет буквально обо всем. Он растерянно хлопает глазами, пытаясь сосредоточиться. Нужно что-то сказать, но единственное, что приходит на ум, сильно идет вразрез со всеми принципами, которые он крепко вбил себе в голову.       — У меня через день самолет, — тем не менее, неуверенно произносит он. — И я знаю, что звучит глупо, но мы могли бы провести время вместе. Если у тебя, конечно, нет других планов.       Планов у Арсения на сегодня никаких нет, но, даже если бы ему нужно было пройти сотню кастингов на роль в фильме или перекопать пустыню в какой-нибудь несчастной Африке, ради Антона он мог бы пожертвовать и этим. Ему он, конечно, об этом говорить не собирается, поэтому просто улыбается и услужливо указывает вглубь квартиры.       — Так и будешь в дверях стоять, дурик?       Антон наконец разувается, снимает верхнюю одежду и проходит в ванную. По правде говоря, она больше напоминает миниатюрный спа-центр с массажным душем и газовым камином, которого в прошлый его визит — а их можно было сосчитать по пальцам — и в помине не было. Арсений явно подумал о создании соответствующей атмосферы, и теперь в голове Антона ютились мысли о том, как было бы прекрасно, вернувшись с работы, расслабиться в гидромассажной ванне, наблюдая за игрой языков пламени с бокалом вина в руках. Он тщательно моет руки, смывая с себя следы длительной поездки, и принимается за лицо в надежде, что это как-то освежит мысли и очистит разум. В идеале не мешало бы принять душ целиком, но Антону почему-то даже неловко думать о таком в квартире Арса. Так что через несколько минут он выходит из ванной комнаты и направляется на голос, доносящийся с кухни.       — Есть будешь? — вопрос мужчины больше напоминает приказ.       Антон впервые видит Арсения, крутящегося возле плиты, и на несколько секунд замирает в проходе. Пожалуй, для полного комплекта тому не хватает только фартука с какой-нибудь излюбленной надписью «Kiss the cook».       — Ну, чего застыл? Спрашиваю, есть будешь?       — Можно, — наконец отзывается Шаст, и в подтверждение его слов желудок начинает урчать так, будто там поселился оголодавший морж. Антон неловко улыбается и вспоминает, что ел только утром перед поездом, а сейчас — подсказывают настенные часы Арса — уже третий час дня. Он никогда не был любителем ретро-стиля, но винтажные часы из виниловой пластинки с названием его любимой британской группы «The Prodigy» — подарок от внимательных поклонников — как нельзя лучше украшали кухню в минималистичном скандинавском стиле.       — Я сделал пасту, — произносит Арсений, ловя себя на мысли, что немного волнуется. — Но если ты вдруг… мы можем…       — Я буду пасту, — незамедлительно отвечает Шаст. Он, конечно, всегда знал, что Арс и жнец, и чтец, и на дуде игрец, — проще говоря, в каждой жопе затычка — но даже для него это слишком.       Мужчина достает из верхнего шкафа две тарелки, раскладывает еду, нарезая аккуратными кружочками багет, и выуживает из холодильника бутылку белого вина. Арсений не спрашивает, будет ли Антон пить, он просто разливает содержимое бутылки на два бокала, пока тот с любопытством наблюдает за его действиями. Из кухни они перебираются в гостиную, устраиваются на диване и включают первый попавшийся фильм, который, должно быть, видели уже миллион раз. Сквозь жалюзи просачивается и разлетается на горсть световых пятнышек холодное питерское солнце. Шаст подбирает под себя ноги и наконец принимается за еду. Теперь он знает, что Арс не только хороший бармен, но еще и повар.       — Есть хоть что-то, чего ты не умеешь? — чувствует себя обязанным спросить Антон, выражая этим вопросом намного больше восхищения, чем изначально мог себе представить.       — Ты о чем?       — Не знал, что ты ко всему прочему еще и хорошо готовишь.       «Всего прочего» и правда было предостаточно. Арс без труда болтал на английском, демонстрировал знание слов, значения которых давались Шасту разве что со словарем, и, кажется, даже выучил наизусть все стойки из «Mortal Combat», заведомо уверенный в том, что когда-то они точно ему понадобятся. А еще Арсений — очень хороший актер, — разумеется, по скромному мнению Антона, который зачем-то посмотрел все фильмы и сериалы с его участием и теперь где-то внутри, тихо и без всякой зависти, гордился этим прекрасным человеком, отчего-то не решаясь говорить о таком вслух.       «Перестань, я готовлю раз в год», — мог в своей привычной манере бросить Арс и был бы абсолютно прав. Но что-то внутри заставляет его ответить иначе.       — Тебе правда нравится? — он делает маленький глоток вина и ставит бокал на журнальный столик. В его глазах загорается и тает благодарная, радостная улыбка.       — Правда, — честно отвечает Антон. В эту секунду он напоминает ребенка, который весь день гонял во дворе с друзьями и теперь жадно уплетает за обе щеки приготовленный с любовью ужин.       Арсений ловит себя на мысли, что не сводит с него глаз.       Имя Антона в последнее время звучит в его ушах постоянно, но сейчас от него, кажется, невозможно спрятаться: оно отдается в межреберье, медленно растекается по коже и впитывается в нее снова и снова. Шаст ничего не замечает: он все еще слишком увлечен едой и, к счастью для Арсения, не видит, как изумленно распахиваются его темные ресницы, как он невольно облизывает губы, подхватывая зависшую капельку вина, и едва заметно сглатывает. Арс — актер, — настолько, что мог бы написать отдельную книгу обо всех шутках на эту тему, которые когда-либо слышал в свой адрес. Но даже ему это не под силу. Он с трудом отводит взгляд от Антона и смотрит куда-то в стену, неловко отмечая про себя, что с его присутствием квартира как-то преображается, светлеет, становится домом.       — Все в порядке? — Антон наконец отрывается от еды и напряженно застывает, вглядываясь в Арсения долгим серьезным взглядом. Он смотрит однозначно и очень открыто — просто потому что, кажется, не умеет по-другому. Впервые за все время он отмечает, что Арс особенно хорошо выглядит в своей белоснежной рубашке, а его волосы, из которых выбилась прядь — так, что теперь челка немного спадала ему на лоб, — все равно смотрятся идеально. В обычной жизни Арсений бы уже обязательно их поправил, но сейчас он сидел без каких-либо движений, отчего его тело напоминало Антону работу какого-нибудь талантливого скульптора.       — У тебя есть повод сомневаться?       — Я просто решил уточнить.       — Все в порядке, — отвечает Арс, и Шаст ему почему-то верит.       Они досматривают фильм в полном молчании и какое-то время просто болтают ни о чем, кажется, совсем не замечая, как тянется время и Питер накрывает очередной зимний вечер. В приглушенном свете гостиной их черты лица выглядят смазанными и мягкими, словно растушеванный карандаш. Арсений наконец расслабляется и уютнее устраивается в уголке дивана — впервые за долгое время ему так спокойно, и он хочет разделить это спокойствие вместе с Шастом. Антон в ответ смотрит на него усталыми глазами и молчит, размышляя, потом пожимает плечами.       — Уже поздно, — его голос немного хриплый. — Я, наверное, поеду в отель.       Арсений заметно меняется в лице.       — Шаст, — начинает он, — мы вроде бы не чужие люди. Ты можешь остаться у меня.       — Да, но я ведь и так даже не предупредил, что приеду. И вообще, не стоило мне, наверное… — Антон замолкает, формируя в голове слова и с трудом их проговаривая. — Это странно?       — Что именно?       — Что я как будто спрашиваю твоего разрешения поехать куда-то с моей собственной (только произнеся это, Шаст понимает, насколько это отвратительное слово) девушкой, которую я вроде бы люблю, — Антон уже ни в чем не уверен.       — Вообще-то да. Ты взрослый человек и волен делать все, что пожелаешь. Не обязательно учитывать мое мнение.       — Я понимаю, Арс. Но почему-то не могу по-другому. Наверное, это нормально, особенно когда два человека проводят слишком много времени вместе, — он хочет добавить «по работе», но не делает этого — наверняка, тот и так все поймет правильно.       — Наверное, Тох, — устало улыбается Арс. — В любом случае от моего мнения ничего не зависит. Особенно, если это касается твоей личной жизни.       — Что ты имеешь в виду?       — Я имею в виду, что ты можешь делать все, что захочешь, — как ребенку объясняет Шастуну Арс, медленно и членораздельно, раскладывая по полочкам каждое новое слово.       И тот наконец сдается.       — В данный момент я хочу спать, — неловко улыбается Антон. — Так что, если ты правда не против…       Арсению хочется то ли стукнуть его за непонятливость, то ли притянуть к себе и обнять. Но в одном с Антоном он категорически согласен — больше всего ему в данную секунду тоже хочется спать.       — Могу постелить тебе здесь, или… — повисает молчание. Арс жалеет, что остатки алкоголя в его сознании позволили хоть на секунду вообразить какой-то другой вариант, но каждый из них знает, что нет и не будет никаких «или».       — Если ты, конечно, хочешь, чтобы я спросонья спихнул тебя с кровати, — отшучивается он.       — Вообще-то не очень, — подхватывает его Антон, удобнее устраиваясь на диване.       Они оба облегченно смеются. Неловкость медленно проходит, уступая место усталости.       Арсений помогает Шасту застелить диван, торжественно вынося из собственной спальни большую часть стенного шкафа, и вскоре они сооружают довольно уютное спальное место, доверху устланное парой-тройкой подушек. Арс заботливо взбивает каждую из них, после чего они с Антоном обмениваются банальными пожеланиями спокойной ночи, по очереди принимают душ и ложатся спать.       Шаст выключает ночник — сквозь жалюзи тотчас же проглядывают полосы лунного света. Он снимает через голову футболку и придвигает к себе подушку, устраивая ее под шеей и краешком щеки. Антон плотно закрывает глаза и на какое-то время проваливается в липкую вязь полусна-полуяви, но вскоре вздрагивает и приходит в себя, не в силах заснуть снова.       Завернувшись в одеяло и миновав кухню, Шаст бесшумно выходит на балкон, прислоняется лбом к холодному оконному стеклу и делает два глубоких вдоха, словно старается успокоиться и взять себя в руки. Он садится на подоконник и лениво курит, глядя в окно на свое отражение и теряющиеся в нем блестящие крыши домов. Антон сидит так около часа, но вскоре балконная дверь хлопает, и на пороге появляется Арс. На нем мягкий пушистый халат и смешная маска для сна под цвет любимых домашних тапочек. Антон не может сдержать улыбку: он разворачивается к нему всем телом, и все вокруг вдруг становится уютным как большой теплый плед — примерно такой, в который сейчас кутает тело вынырнувший из омута своих мыслей Шаст.       — Не спится? — с волнением в голосе спрашивает он.       — Я замерз, — мягко отзывается Арс. — Думал, что ты уже спишь.       — Нет, я… не смог уснуть, — язык не слушается, вместо ответа из горла вырывается хрип.       И то, что не выразить словами, вдруг заполняет мир.       Антон аккуратно скидывает с себя одеяло и — как котенка — без слов заматывает в него Арсения. Тот не отстраняется, не пытается высвободиться, лишь утыкается носом в предоставленную ему теплоту и под уверенными руками Шаста прошлепывает в комнату, слыша, как позади него закрывается балконная дверь. Все это обоим кажется странным, иррациональным и почему-то очень правильным.       — Иди сюда, — просит Антон и жестом показывает на диван.       Эти слова Арсений слышит как будто в тумане, но они звучат так честно и искренне, что он не сопротивляется. Мужчина укладывается рядом с Шастом, и теперь они, сжавшись в один клубок, умиротворенно вслушиваются в дыхание друг друга. В руках Антона Арсений тихий и спокойный: что-то очень теплое льется ему под кожу и плавится между ребер. Воздух между ними становится горячим, и, когда Арс немного согревается, Шаст наконец выпускает его из кокона одеяла.       Через пару минут Арсений утыкается носом куда-то в шею Антона и тихо сопит, отчего тот едва заметно улыбается. Он делает глубокий вдох и чувствует его запах: он везде, повсюду, он в нем, немного липкий и терпкий, с примесью сладкого лосьона для волос и чего-то еще. Глаза Арсения какое-то время еще поблескивают в темноте, но потом его веки опускаются, и мужчина незаметно проваливается в сон. Он чувствует, как Антон наклоняет к нему голову, чувствует прикосновение мягких кудрей и теплого лба к своему собственному. Антон аккуратно отодвигает челку Арса и, поражаясь собственному порыву нежности, прикасается к ней губами, ощущая небольшую теплоту, касается подушечками пальцев гладкой щеки, невольно рассматривая расслабленное красивое лицо мужчины и поправляя толстое одеяло.       Антон запоминает все. Чтобы никогда не забыть. Чтобы не забыть, когда завтра он уедет в Москву к Ире, будет вместе с ней собирать чемоданы в Турцию, где они планируют отпраздновать долгожданные новогодние праздники, и никогда не заговорит об этой ночи с Арсом.       Кажется, не нужно было приезжать. Кажется, так было бы проще.       Кажется.       Слушая, как Арсений дышит, Антон ощущает какой-то покой и постепенно тоже соскальзывает в сон.       Наутро они почти не разговаривают. Антон просыпается, когда Арса уже нет рядом. Он отчаянно и некрасиво зевает, потягиваясь всем телом, и, натянув футболку, лениво плетется в кухню, по которой плывет одуряющий аромат черного крепкого кофе.       Арсений смешной и уютный. В этих своих мягких домашних тапочках и с чайными патчами под безумным блеском голубых глаз. Ира тоже такие делает, но Шаст изо всех сил старается не сравнивать.       — Доброе утро, — сонно протягивает он, почесывая затылок.       — Доброе, — у Арса в руках большая коробка печенья и молоко. — Садись, я сделал кофе.       Антон кивает и послушно садится рядом. У него чуть подрагивают пальцы, когда он берет кружку из рук Арсения, и мужчина переводит дыхание. Шаст вглядывается в его красивое лицо, выискивая следы недосыпа или утренней помятости, но тот как всегда идеально выбрит и свеж.       Молчание полностью поглощает их мысли, воздух делается вязким, как желе, и застревает в горле, мешая вдохнуть полной грудью.       Через пару минут Антон уже собирается уезжать: второпях заказывает билет на ближайший поезд и почему-то старательно избегает смотреть в глаза Арсу. Прощание выходит скомканным и каким-то вымученным.       — Шаст, — Арсению кажется, что его голос не слышно из-за стука его собственного сердца, и Антон поднимает взгляд только тогда, когда тот второй раз зовет его по имени, — а сам-то ты хочешь?       — О чем ты? — не сразу понимает Антон.       — Праздновать Новый год в Турции, — у Арсения подрагивает голос.       Шаст не отвечает — он раньше никогда не задавал себе этот вопрос. Мужчина открывает дверь и выходит из квартиры, не зная, что еще говорить, и чувствуя какую-то незавершенность.       Но где-то внутри Антон уже знает ответ…

***

Самолет приземляется в аэропорту Стамбула без особых задержек. Весь полет Антон сидит в кресле и пытается не думать. Обычно он спит или читает, хотя, признаться честно, второе ему совсем не нравится, но чтобы отогнать от себя беспокойные мысли — авиаперелет давно перестал быть для Антона значимым событием, однако страх перед ним так и не пропал, — порой приходится занимать себя чем-то вроде этого. Ира, вдохновленная предстоящим путешествием, мысленно и вслух мечтает, как они будут наряжать елку и кататься на лыжах и сноуборде, и ходить по ресторанам, которые уже давно советовали Дарина со Стасом, и вообще: «Антон, ты меня слушаешь? Ты вообще хочешь?»       У Иры восторженно-детский голос. Шаст готов поспорить, что щеки у нее в этот момент вспыхивают, и она смотрит на него смущенно-умильным взглядом, как делает всегда, когда рассказывает о том, что ей по-настоящему интересно.       — Хочу, — отвечает мужчина, прерывая затянувшуюся паузу.       Ира улыбается и крепче прижимается к Антону, зарываясь лицом в его толстовку.       Он пишет Арсению на следующий день своего приезда, но тот не отвечает, — Антон списывает это на его занятость в съемках и старается не надумывать лишнего. Все время между завтраком и обедом он проводит, бесцельно прогуливаясь по территории отеля и разглядывая мягкие, почти невесомые облака. За ужином они с Ирой встречаются с Дариной и Стасом в местном ресторане — Антон совершенно не чувствует голода и большую часть времени смотрит в окно, судорожно обновляя телефон. Ночью он не может заставить себя уснуть: всякая поза для сна кажется неудобной, одеяло то слишком жарким, то слишком холодным, а темнота слишком яркой. Время тянется тягуче медленно, бесконечно долго — еще немного, и оно застынет, словно желе, — но сердце вдруг бешено стучит о ребра, когда на экране появляется долгожданное смс от Арса: «Хорошего отдыха, Шаст».       Они переписываются всю ночь, как подростки, и прощаются только под утро, когда слабая полоска света уже пробивается в комнату сквозь приоткрытое окно. Шаст боится признаться даже самому себе в том, насколько болезненным теплом отзываются эти сообщения, и как ему сложно не писать о том, о чем хотелось бы поговорить на самом деле. Тепло смешивается с тоской, и эта непонятная смесь в его теле дает Антону сил еще на несколько дней, хоть и изматывает в долю секунды.       Антон очень скучает. Он вспоминает все, что было в Питере, и закутывается в эти воспоминания как в одеяло. Мужчина обещает Арсению прислать фотографию восхода солнца — по его мнению, рассветы здесь имеют исключительное очарование благодаря своей нежности — и засыпает с мыслью о том, что все из них он без раздумий бы променял на слепящее, но абсолютно не греющее солнце, висящее на безоблачных небесах чудного, промозглого Питера.        «Доброе утро, Арс. Лови обещанный восход».       Он пишет Арсению следующим утром, фотографируя небосвод, и оглядывается, потягиваясь. Рассвет озаряет небо, сияя бледно-синим, оранжевым и красным пятнами на горизонте. Забавно, насколько происходящее внутри Антона отвлекает его от реальной жизни: вчера они были в турецком ресторане, где подавали мясо на горячих камнях и опытный сомелье разливал по бокалам каберне совиньон, — все это как будто прошло мимо него и без его участия — а на днях уже планируют лететь в Гудаури. Шасту всегда был по душе активный отдых, но сейчас у него в голове творился полный хаос, от которого сложно было спрятаться, даже катаясь на снегоходах на самом крутом горнолыжном курорте Грузии.       Антон проживает день, второй, третий. Да и не проживает, если честно, — просто существует в календарных рамках: двадцать девятое, тридцатое, тридцать первое. Они собираются все вместе под бой курантов на одной из центральных улочек Стамбула, кидают обуглившиеся листки в бокалы с шампанским и гуляют по городу, несмотря на начавшийся снегопад; доходят до площади Таксим и сворачивают на Истикляль. Все это время Ира не отлипает от Антона, заботливо сжимая в замок его худые длинные пальцы, а где-то впереди разговаривают, смеются, шутят счастливые Дарина и Стас.       Примерно тогда к Антону приходит четкое осознание того, что он не на своем месте, не с теми людьми и не в том времени. Он сглатывает дурацкий комок в горле, но это бесполезно, потому что ком все еще там, а Шаст все еще здесь, — ему хочется крепко зажмуриться и оказаться в другом месте — без разочарований, проблем и притворной радости, от которой внезапно сдавливает горло и становится трудно дышать.       Антон возвращается в номер, сославшись на плохое самочувствие, — что, конечно, если вдуматься, не очень далеко от правды — откидывается на кровать и поспешно звонит в Питер. Он почти не дышит, когда слышит знакомый голос на другом конце провода: где-то в груди зарождается тепло и расползается по телу как вода.       — С Новым годом, Арс! — Антон смеется и задыхается от восторга.       — Шаст? С Новым годом!       Они говорят какие-то жалкие пару минут, и все это время Антону кажется, что Арсений где-то рядом, только руку протяни и дотронься. Он вмиг чувствует себя гораздо лучше: тревога постепенно испаряется, а сам он старается закутаться в обжигающую энергию Арса, как в теплое одеяло, и словно ребенок принимается расспрашивать его обо всем на свете.       — Ничего особенного, — в своей привычной манере отвечает Арс. — Утром договаривался о съемках, а сейчас лежу, смотрю какую-то документалку про Ван Гога.       — Очень по-новогоднему, — тихо хихикает Шаст. — Где ты вообще ее нашел?       Арсений игнорирует вопрос, и его голос внезапно приобретает очень серьезный тон.       — Шаст?       — Да, Арс.       — Если бы ты был настолько несчастным, что даже самые сумасшедшие идеи могли, возможно, сработать, что бы ты сделал?       — Я не очень понимаю, что ты имеешь в виду.       — Ван Гог ел желтую краску, потому что верил, что это будет способствовать его счастью изнутри. Многие считали его сумасшедшим и глупым, но разве существует разница между тем, чтобы влюбиться или принимать наркотики, если всегда есть шанс, что это может помочь?       — Арс, я скучаю, — прерывает поток его слов Антон и замирает, слушая чужое молчание и короткие выдохи в телефонную трубку.       Они прощаются, словно расстались только вчера и увидятся завтра, а через пару минут подсветка телефона Шаста озаряет мягкий полумрак комнаты, и он читает три слова, от которых переворачивается все внутри.       Он тоже скучает.       Антон думает о Ван Гоге и желтой краске, и словах Арса — они не выходят из головы даже на следующий день, когда поздно вечером, лежа в кровати, мужчина пялится в экран телевизора, отключив звук. Ира мирно спит под боком и, кажется, даже понятия не имеет, что происходит у Антона внутри. Антона, который так давно, но неуспешно притворялся сам перед собой, что уже забыл, чего он хочет на самом деле.       Шасту не хватает своей собственной желтой краски. Зато где-то в Питере есть Арсений, который иногда бывает таким же токсичным, но, в отличие от краски, имеет прямое взаимодействие с его счастьем. Антон смотрит в окно на падающий снег и грязь, в которую он превращается спустя пару минут, и снова ловит себя на мысли, что ему нестерпимо не хватает присутствия одного единственного человека. И сейчас, стоя перед выбором, он понимает, что никакого выбора на самом деле нет: плевать, что скажет Ира, и Дарина, и Стас — это все неважно, потому что Антон снова чувствует себя счастливым, когда представляет, как губы Арса трогает легкая улыбка, как в уголках его глаз собираются морщинки, а в ямочки на щеках проваливаются все крепости до единой.       Мир Антона ограничивается до семи букв чужого имени.       Он складывает в спортивную сумку свои скомканные футболки, джинсы, зубную щетку и выходит из номера, прикрывая за собой дверь. В аэропорту тихо и холодно, но ради Арсения Шаст готов потерпеть. В наушниках до самого Питера играет Скарлорд, в морозном воздухе клубятся белые облака, и снег хрустит под ногами, словно печенье, — Антон идет по нему, и сердце в груди колотится с такой силой, словно вот-вот пробьет ребра. Уже в лифте, распахивая куртку, он понимает, что не взял с собой ни шапки, ни шарфа, но тепло в его груди в любом случае греет сильнее.       Арсений открывает дверь и в растерянности застывает на пороге. Он удивленно смотрит на Шаста и хочет что-то сказать, но понятия не имеет что.       В темных кудрях сверкает свежий снег — наверное, упал с крыши, когда Антон топтался под окнами многоэтажки. Он переступает с ноги на ногу, поправляя сбившийся воротник свитера, и поднимает глаза на Арса. В головах обоих крутится куча вопросов, которые хочется задать друг другу, но ни один из них не решается.       — Можно? — наконец говорит Антон. Он ждет с легкой улыбкой на обветренных губах, но это ожидание формальное, — такое, какое бывает, когда уже заранее знаешь ответ.       — Ты еще спрашиваешь? — голос Арсения теплый, как солнечные зайчики, скачущие по подушке. Он улыбается очаровательно и устало, и Антон чувствует в груди щемящую нежность: она тает в нем до дрожи в ногах, до сладкого, тянущего узла внизу живота.       В квартире пахнет выпечкой и холодным питерским воздухом. Антон чувствует, как его кости наливаются тяжестью и размягчаются в близости чужого тепла, и он отчаянно тянется к этому теплу, ощущая его так же ясно, как ощущал морозный ветер, от которого покраснели щеки и немного обветрились губы. Он крепко обнимает мужчину, прижимаясь как можно ближе, и прикрывает глаза, чувствуя, как тот утыкается лбом в изгиб его плеча. Арсений податливый и мягкий, как разогретый на солнце пластилин. У него теплые колени, очень приятный запах и ласковые руки, бездумно перебирающие волосы Антона.       Он безупречен. Он его слабое место. Он его защита от всех бед.       Антон мягко гладит его по спине и улыбается. Улыбается просто так. От того, что находится рядом с этим невозможным мужчиной, которому почему-то под силу сделать его счастливым без всяких усилий.       — Я так рад, что ты вернулся, — вздыхает Арсений, зарываясь пальцами в его волосы.       — Ты сомневался, что я вернусь?       Арсений не отвечает. Его красноречия явно не хватает на такие проявления искренности, поэтому он лишь проводит пальцами по затылку Антона, а затем обхватывает его за подбородок и притягивает к себе.       Поцелуй получается неуверенным — просто касание, немного приоткрыв рот, привыкание, ощущение близости. Голова немного кружится. Мысли путаются. Чувства обостряются до предела. Ребра Шаста как будто сжимаются, и он удивляется, что его сердцу удается остаться в груди вместо того, чтобы вылететь пулей из горла и приземлиться на пол.       — Я бы солгал, если бы сказал, что это не приходило мне в голову, — Арсений целует уголок его губ. — Но не думал, что ты вправду решишь вернуться.       Антон не находит в себе сил оторваться. Арсений тянет его за щеки ближе, прося не отпускать, и Шаст не отпускает. Ни за что больше не отпустит. Он только съезжает губами к подбородку мужчины, а потом ниже — от чувствительной шеи, где расцветают после него алые метки, к уютной ямочке у плеча, и зубы легонько царапают там, где так хочется укусить.       Рука сама находит раскрытую ладонь Арса, и Антон накрывает ее своей, крепко сплетая их пальцы. Мужчина рассеянно поглаживает остро выступающие костяшки, и Шаст не видит, но все равно знает, что он улыбается.       — Я никогда тебя не отпущу, — бормочет Антон ему на ухо.       Арсений думает, что это пять самых красивых слов, что он когда-либо слышал в своей жизни.