Il logoramento

Через три недели и пять дней Алессио будет 26 лет, в его квартире есть две комнаты и один балкон, в его больничной карточке — пустота, всё чисто: ни одной истории болезни, ни единой жалобы. Ещё Алессио никогда не выходит из дома, и это всё, что нужно о нём знать. В этом весь Алессио. В своих четырёх стенах, двух комнатах и стерильной чистоте больничной карточки и истории судимости. Налоги у Алессио всегда платятся в срок, а счета пополняются вовремя; громкая музыка не звучит по ночам, не раздражает соседей, и неприятные происшествия — это тоже не про него. Можно подумать, что Алессио не существует, потому что он не оставляет никакого следа в этом мире, минимум информации или полное её отсутствие. Можно подумать — и много кто думал так, в том числе сам Алессио. Он старался делать всё, чтобы быть незаметным, невидимым и прозрачным, и ненавидел себя за это. В нём содержались 176 сантиметров роста — обычные не выдающиеся результаты — и некая щуплость, делавшая его зрительно ещё ниже, пополам с инфантильностью, которая не делала ничего, просто существовала в его облике уже достаточно много лет. Его кожу никогда не трогал загар, и поэтому синяки под глазами проступали сильнее, чем следовало бы, а волосы выглядели так, словно они нуждались в парикмахере, и это обычно было правдой. Алессио знал обо всём этом, знал, какое впечатление производит, и считал, что именно так должен выглядеть самый неинтересный человек на свете, каким он по праву и был. Но о чём Алессио не подозревал, прячась за чёрной чёлкой и неопределённого цвета шарфом, так это о том, какими грустными были его большие глаза. Грустными и ужасающими своей честностью, прозрачными, как слеза, которой Алессио позволял выступить только тогда, когда он был наедине и твёрдо уверен в этом, заперевшись на три замка, два нижних и один верхний. Поворот вправо раз, потом ещё три раза, проверить — значит нажать на ручку и подёргать её, прислушаться: не стоит ли кто-нибудь за дверью? Только в таком случае Алессио мог заплакать. Но он не так давно выработал у себя привычку делать это. Раньше он почти не плакал, даже ребёнком. Но и ребёнком Алессио не переставал быть грустным — вот в чём дело — и всё таким же одиноким. Алессио никогда не выходит из дома, и всё же ему когда-нибудь надо выходить. К тому времени холодильник пустеет и превращается в одну большую секционную камеру. Коробки от пиццы высятся в углу кухни, и когда Алессио открывает окно, чтобы проверить комнату, пакеты требовательно шуршат. Он уже смотрит в календарь и видит, как приближается заветный день — день, когда он выйдет из дома, потому что откладывать это больше нельзя. Эти заветные дни Алессио выбирал заранее и готовился к ним. Думал, каким путём пойдёт, что купит, что скажет в магазине. И, может быть, сделает что-то ещё, что-то для себя, если у него будет настроение. Обычно это случалось по утрам. Алессио нравилось больше выходить ночью, но ночью не работал его любимый бар — прямо в двух кварталах от его дома. Поэтому он просыпался в самый ранний час, набирался мужества и спускался туда, наверное, первым посетителем, когда помещение не успевало ещё прогреться, но уже пахло жареными зёрнами. Даниэле работает в в баре точно по понедельникам, вторникам и субботам. Алессио не спрашивал никогда, как его зовут, и не спрашивал, когда у него смены, но ему всё равно как-то это удалось выяснить: имя он однажды подслушал, а дни, когда он работает, что же… Алессио просто приходил в такие и видел, что Даниэле на месте, за кассой, или снуёт между столиками, забирая тарелки и чашки. Когда Алессио заходил и подвешенные над дверью безделушки приветственно звенели, Даниэле обязательно поворачивался и смотрел на него, чтобы улыбнуться и поздороваться. Но Алессио не думал, что это был какой-то особенный приём: наверное, Даниэле должен был говорить «привет» и «доброе утро» каждому, кто заходил в бар, улыбаться и спрашивать, что он будет брать, ведь это всё-таки его работа. Так и с Алессио: вот Даниэле опять отрывается от дел, встаёт вполоборота к нему, уголки его губ расходятся в знакомой улыбке, и он говорит: — Привет. Ты как всегда рано. Что будешь брать? Они оба знали, что Алессио будет брать. На самом деле, он и не любил эспрессо. Этот крошечный горький эспрессо, который опустошается в один или два глотка. Вроде бы он есть, а вроде бы его нет, но испытание пройдено, напротив какого-то пункта в распорядке дня поставлена галочка — вот и можно двигаться дальше к следующему. Так что правильнее сказать: Алессио терпеть не мог эспрессо. Но он всё равно подойдёт к прилавку, положит руки на его край и ответит: — Эспрессо, пожалуйста. У Алессио такой богатый выбор. Ему не надо даже смотреть на меню. Эспрессо со сливками, взбитыми или нет, с ликёром или с граппой, без кофеина, двойной эспрессо, макиато, с шоколадной крошкой, капучино, холодный кофе, ирландский кофе, кофе с женьшенем, наконец. Но Алессио всё равно, как бы ему этого ни хотелось, выберет именно самый ненавистный ему эспрессо и будем давиться им столько, сколько эспрессо не пьют. И то ли Даниэле это замечал и сжаливался над ним, то ли ему самому уже это зрелище надоело, но он иногда начинал предлагать ему что-нибудь другое. И Алессио, тоже иногда, но реже, соглашался, и на его столике появлялся какой-нибудь капучино. Или в эспрессо добавлялось что-нибудь такое, что делало его менее невыносимым, и вот уже Алессио чувствовал себя не таким несчастным. Потому что у него, по правде, не хватило бы смелости попросить о чём-нибудь другом, кроме как об эспрессо, у Даниэле. Так было нельзя. Все пьют эспрессо, этот простой и такой знакомый эспрессо. Если заказать его, он ничего не расскажет о тебе как о человеке, потому что эспрессо может пить какая угодно душа, какая угодно личность. Не нужно обладать каким-то определённым качеством для него. Алессио уверен был в этом, Алессио это знал. И он снова брал эспрессо. — Уверен, что ничего больше не хочешь? Кофемашина начинала свой первый утренний разогрев. Специально для Алессио. Тот отрицательно помотал головой. — Нам только что завезли свежую выпечку. Алессио и сам видел и слышал дразнящий аппетит запах. Но он боялся, что не сможет и кусочка проглотить. Будет ещё хуже, если он оставит какую-нибудь булочку так и не тронутой. Он боялся — сам не знал, чего боялся, — Даниэле, его мнения, яда, пасмурной погоды за окном. Алессио продолжал бояться, когда сел за столик поближе к выходу, но на самом деле — так, чтобы незаметно можно было подглядывать за утренним ритуалом Даниэле, — и стал пить ненавистный эспрессо, стараясь ставить чашку на блюдечко тихо, не звеня. Ему нравился Даниэле и то, как он работает. Ему нравилось, каким он всегда был разговорчивым, дружелюбным и как пытался Алессио тщетно разговорить. Алессио в такие дни выходил особенно расстроенным и шёл потом длинным путём, плутая в округе, чтобы наказать себя, и повторял, какой он дурак, какой он бесполезный, какой неприятный. Он хотел бы нравиться Даниэле, искренне, хотя бы уметь ему ответить так, как он того ожидал. Алессио представлял себе это и всё равно в ответственный момент терялся. Что сказать? Что он о нём подумает? Почему Даниэле с такой надеждой смотрит на него? Наверное, он совсем выглядел нелепо. Алессио ненавидел себя ещё и за это. Почему он не мог как все? Почему он просто не мог открыть рот и начать нести любую несуразицу? За это хотя бы будет не так стыдно, как за его грубые и односложные ответы, после которых только и может что повиснуть молчание, пока не откроется снова дверь, она не зазвенит, Даниэле переключится с улыбкой на кого-то ещё, и это будет знак для Алессио, что пора уходить. Он не выносил посетителей, и как только они начинали прибывать, Алессио бросал эспрессо и уходил. Наверняка этого Даниэле даже не замечал — теперь он уже слишком занят. Алессио чувствовал себя таким несчастным и разбитым. Как бы он хотел преодолеть этот замкнутый круг. Но у него никогда не получалось. Даже если бы и вылилось это когда-нибудь хоть в некое подобие знакомства, у них всё равно бы никогда ничего не вышло. Даниэле захотел бы поддерживать общение в одной из социальных сетей, и для него это стало бы сюрпризом, что Алессио там нет. Он бы спросил тогда его телефон, и Алессио не смог бы ответить, потому что не знал, какой из номеров ему дать и безопасно ли это вообще. Зачем рисковать, в конце концов, ради чего? Даниэле всё равно рядом с ним не продержится слишком долго. Стоит ему только понять, что за странный Алессио человек, и он тут же исчезнет. И даже в баре перестанет улыбаться, когда тот в следующий раз забредёт. Вот и вся их история, правдивая и жестокая. — Сделать ещё кофе? — спрашивает Даниэле. — Нет, спасибо, — отвечает тут же Алессио торопливо. — Я, наверное, пойду. — Ты ничего не забыл? Алессио замирает уже в дверях. Со страшным предчувствием он разворачивается, запахивая пальто. Это не было по плану. Даниэле не должен был это ему говорить. Тот кивает на стул, с которого Алессио только что поднялся. С него свешивается шарф. Алессио надел по глупости и не по погоде, потому что просто любил в нём укутывать и подбородок, и взгляд. Алессио не сгорает, но тлеет уже от стыда, молча срывает шарф и вылетает из бара. Даниэле желает ему хорошего дня, и безделушки над дверью слишком поздно звенят, предупреждая их о том, что кто-то зашёл. Алессио сталкивается с девушкой и отшатывается от неё. Их взгляды на миг пересекаются, и это самое болезненное, что может быть — столкновение двух взглядов лицом к лицу. Он забывает попрощаться и повторяет про себя: ну вот, эта девушка видела тебя так близко, и теперь ей противно от того, что она в тебе увидела; если не пустоту, то так тебе и надо, потому что она увидела там грязь. А она уж точно позаботится о том, чтобы о грязи узнали все. Алессио с грохотом захлопывает за собой входную дверь и прижимается к ней спиной. Он запыхался от того, что взлетел по лестнице бегом, пропуская ступеньки до самого четвёртого этажа. А ещё он снова провалился в своей единственной цели — большего Алессио от себя и не требовал — просто незаметно существовать, не причиняя никому неудобств. Он снова запирается и отгораживается от всего мира. Ему не нужен мир, так Алессио уговаривает себя с кровоточащим внутри сердцем. Но сердце не умеет кричать, поэтому ему не составляет труда не замечать его. Он пододвигает к столу крутящийся стул, садится на него и откидывается на спинку. Компьютер тихо начинает гудеть, запускаясь для него. И странно видеть это: лицо Алессио вдруг омрачается снова, только на это уже как будто бы и не было причин. Глазами Алессио впивается в тревожно мигающее окошко уведомления. Одно письмо дожидается его уже двадцать девять минут. Пока Алессио пытается совладать с собственной паникой и перебороть страх, дела большей важности ожидают его. Он волнуется, но это волнение схоже с облегчением после того, что он испытал выйдя на улицу и заговорив с Даниэле. Опять Даниэле. Загружая другую программу, Алессио думает о том, что мог бы узнать о нём всё, если бы захотел. Раньше он занимался таким от скуки: собирал данные о человеке, который ему был интересен, и, если это требовалось, то взламывал его. Но это скорее было редкостью, чем правилом. Достаточно пяти минут, чтобы узнать о человеке всё или почти всё. В некоторых случаях — десять минут или немного больше. Алессио уверен, что Даниэле — это лёгкая добыча. Не пять минут — три, и он уже будет знать, в какой школе он учился, в каком доме он живёт и с кем. И, главное, как с ним связаться. Но Алессио не сделал этого до сих пор. Наверное, потому что он просто не хотел, чтобы Даниэле стал именно этой лёгкой добычей. Ещё Алессио знал, как обеспечивать себя безопасностью. Конфиденциальностью, если угодно выражаться другими словами. Когда-то это тоже было вроде его увлечением, а теперь стало полноценным занятием — и необходимостью. Алессио набирает первое сообщение и ждёт ответа. Вода для равиоли, которые он сегодня купил, уже начинает закипать на плите. Этот разговор, знает Алессио, предназначен только для них двоих. Их данные не перепадут каким-то третьим лицам. На сервере, может быть, только видно, что они одновременно подключились друг к другу, никто всё равно не сможет узнать их ключи шифрования и прочитать, о чём они станут говорить. Алессио не уверен насчёт своего собеседника, но это точно касалось его самого — он об этом хорошо позаботился. Какие-то меры безопасности были, может быть, излишни, но ничего не может быть излишним, если вы разговариваете о том, о чём Алессио и этот человек станут говорить. Алессио пододвигает к монитору тарелку с только что сваренными равиоли. Он уже здесь. Алессио видит, как он набирает сообщение, и внутри у него всё переворачивается. Он сам не до конца понимает, почему. Но каждого нового письма о встрече Алессио всё равно ждёт и с лёгким испугом, и с нетерпением. Они с Бродягой никогда не встречались. Эти двое и нашли себя тоже в интернете. Настоящих имён они никогда, разумеется, не разглашали: Бродяга всегда подписывался в письмах Бродягой, а Алессио ничего нового не придумывал и просто писал как есть — Single. А потом и вовсе стал использовать первую букву — свои инициалы вместо тысячи слов. Алессио нравилось, что слово single могло означать столько разных вещей. Технологию единого входа, например, или число одинарной точности. Или это могло означать тот single, который выпускают музыканты. Словом single мог подписываться человек, который выбрал быть одиноким, вроде холостяка. Или который стал таким не по своей воле. Что Алессио имел в виду? Ни Бродяга, и кто-либо ещё никогда не догадается. На самом деле, во время этих коротких встреч на просторах цифр и знаков, намёков и незаконченных предложений, Алессио чувствовал, что они с Бродягой честнее, чем что-либо ещё в этом мире. Раньше он не отдавал себе в этом отчёта. Но сейчас он уже по-настоящему привязался к нему. Пускай их разговоры слишком короткие и редкие. Пускай, что разговаривают они только о делах и ни о чём личном. Алессио верил, что это всё неважно. Сердце знает, кого выбирать, оно это чувствует, и это невозможно объяснить иначе. Всё, что ему нужно сейчас, успокаивает себя Алессио, это Бродяга, который спросит, как у его дела, так что он не сможет сомневаться: ему это интересно, Бродяга действительно хочет узнать, как он. И в самом деле: Алессио читает, что Бродяга ему написал. Как ты себя сегодня чувствуешь? Озадаченным. Немного смущённым. И, больше всего, запутавшимся. Алессио уверен, что Бродяге как никому знакомы эти ощущения. Бродяга единственный во всём мире его понимал. И ему сразу захотелось рассказать об этом. Рассказать обо всём, что терзает его, что не даёт спать по ночам. Страхи Алессио, волнение Алессио, неуверенность Алессио — всё это готово вылиться перед ним в исповедь без начала и конца. Но Алессио знает, что как только он вложит свои чувства в слова, они тут же потеряют свой прежний вес. Бродяге ничего не надо объяснять: он его понимает, он его понимает, как никто другой. Алессио много времени приходилось проводить за экраном своего компьютера. Он не мог похвастаться тем, что много встречал людей в реальной жизни. Но он много встречал их там, в сети, где они были куда более откровеннее и смелее. Алессио жадно нуждался именно в таком общении, и поэтому он думал, что очень быстро кого-то найдёт, с кем он не будет чувствовать себя таким уязвимым и потерянным. Но, как оказалось, откровенность и смелость в интернете значили совсем не то, что подразумевал Алессио. Он закрывает на миг глаза. Слишком много людей отпугивали его. Они делали мир уродливее, чем он есть, и напоминали, напоминали всё время: такой, как Алессио, никому не интересен и никому не нужен. Это происходило порой так настойчиво, что Алессио был на грани от того, чтобы сдаться и превратиться в такое же животное, существующее только для одной единственной цели. Но он не мог. Он бы хотел, но не мог. Алессио знал и то, что Бродяга тоже это понимает, хотя они никогда не говорили об этом. У меня есть кое-что для тебя. Как всегда, говорит себе Алессио, как всегда. Ты готов к следующему шагу? Это задание будет особенно непростое, но кто, как не ты, любишь справляться со сложностями. Алессио набирает для Бродяги встречное сообщение и ровно улыбается: Я люблю не сложности. Я люблю вызовы. В следующие пару минут они обмениваются данными. Алессио судорожно начинает пролистывать страницы с результатами запроса. Ему даже попадается интервью, и он быстро пробегается по нему глазами, вылавливая главное: имена, ключевые слова, локации, вербальные сигналы. Что скажешь? Я могу обеспечить тебя его основными адресами, однако некоторые мои источники сообщают, что его на этой неделе вряд ли можно будет там застать. Алессио хмурится: На этой неделе? Сегодня был вторник. Маловато времени. Я же говорил, это будет непросто. Тебе нужно уложиться в кратчайшие сроки. Как можно скорее. Что нам точно не нужно, так это скандалы. Алессио отъезжает на кресле от стола. На одной из стен болтается отрывной календарь, который Алессио никогда не отрывает: ему жалко портить бумагу. Он поднимает несколько листков и задумчиво изучает числа. Скандал — Алессио вполне представлял, что Бродяга под этим словом имел в виду. Большой скандал, который прогремит на всю страну на несколько дней точно, крепко сколоченный, не допускающий сомнений. Не совсем то, как Алессио предпочитал работать, и, как говорится… Слово заказчика — закон, пишет Алессио. Я знал, что могу на тебя положиться. И прежде, чем Алессио успеет что-то сказать в ответ, узнать дату следующего выхода на связь, спросить, наконец: а ты какой сегодня утром пил кофе, Бродяга, могу поспорить — ты тот самый тип людей, не изменяющих привычкам; покрепче и послаще одновременно, но ни капли сливок, — Бродяга прибавляет: Твои работы мои самые любимые, Single. И Алессио начинает готовиться. Бродяга даже снился ему, думает Алессио, пока собирает свои скромные пожитки в сумку: только сменная одежда, ноутбук да документы, всё остальное он может купить на месте. Бродяга снился ему, хотя Алессио не запомнил его лица. Скорее всего, он его тогда и не видел. Алессио снова проверяет, нет ли чего-нибудь лишнего. Поездки давно стали составляющей его частью жизни: это не выйти посидеть в кафе или сходить за покупками, изображая чью-то обычную и полную от притворства жизнь. Всё в точности наоборот: Алессио знает, что превращение в другого человека начнётся уже в тот момент, когда он сядет в поезд. У Бродяги должны быть очки. Алессио начинает перебирать детали, которые он вписал в портрет Бродяги по интуиции. Ему нравилось думать о нём. Очки эти без оправы, почти незаметные на его лице, но сразу придающие умным чертам ещё больше проницательности и убедительности. И волосы у него каштановые и, наверное, очень красивые. Есть ли у него время ухаживать за ними? Слишком ли Бродяга занят или тоже, как Алессио, убивает всё свободное время в ожидании очередного задания для них двоих? В этот раз Алессио берёт билет не так далеко — всего-то до Удине. Машиной вышло бы куда быстрее, но Алессио нужно время, чтобы подумать. Он ведь ещё совсем ничего не знает и ничего не имеет на руках: никакого плана, никакого контроля. Это всё не так, как Алессио работает. Когда он доезжает наконец до Удине, давно темно, и он заселяется в отель уже с твёрдой уверенностью в том, что ему предстоит делать дальше. Время превращаться. Алессио так и делает: засыпает с открытым диалогом с Бродягой, который сам удалится к утру, а когда просыпается, то он уже немного похож на другого человека. Только это всё равно ненадолго. Для начала Алессио наблюдает. Алессио всегда наблюдает и наблюдал — ещё ребёнком, без задней мысли, просто потому что это было единственным его развлечением, и он в нём стал лучшим. Он даже ходил когда-то в актёрский кружок. Обычно это то, что делают с застенчивыми детьми — вырывают их из беспощадно и резко из собственного мира в свой. Но Алессио там понравилось. Менее застенчивым он от этого не стал. Зато он приобрёл навыки: уже позже его детское увлечение превратится в курсы по актёрскому мастерству, а потом — в его работу. Так он научился многому, убеждая себя, что это всё игра, притворство, нелепость: смотреть на людей вокруг и воровать их у них самих по кусочку. От этого пожилого синьора Алессио возьмёт его походку, немного с хромотой, вразвалочку; а от этого, в расстёгнутой на волосатой груди рубашке — его неаполитанский акцент, всегда возмущённый, высокий и звучащий немного на грани истерики. Наблюдая за барменом, Алессио перенимает его жесты и в следующий раз возьмёт в руки джиггер и шейкер так, как будто он пользовался до этого ими сотни раз, а не только в первый. Алессио заберёт чью-то мимику, чьё-то выражение лица, чьи-то нахмуренные брови, ведь каждый хмурится по-своему. Только взглянув на какую-нибудь женщину, он уже может с такой же гипнотизирующей грацией закурить сигарету и коснуться мочки уха, поправляя воображаемые серьги, и заранее предугадать её следующий шаг. Алессио постоянно делает заметки, постоянно добавляет новые детали и стирает старые, если он находит что-то более убедительным. В его голове — галерея из бездушных оболочек, в которые он оденется, когда настанет нужный час. Алессио, этот неловкий молодой человек, прячущийся дома, потому что ему слишком страшно от одной мысли, что кто-то незнакомый может с ним заговорить и спросить о дороге, преображается до неузнаваемости. Он может уменьшиться в размере или стать шире в плечах; может стать грозным, может стать слабым, южанином, профессором Перуджи, продавцом апельсинов, заикающимся кардиналом, пережившим инсульт. Дома Алессио задыхается, сам не зная от чего, и боится, что его сердце вот-вот остановится, так ему больно и невыносимо становилось от одиночества. И при этом Алессио может подойти к кому угодно и очаровать, и соблазнить, потанцевать и спросить номер. Только он никогда не воспользуется этим в обычной жизни. В обычной жизни он как тень, ещё более незаметная, чем его собственные роли. Алессио иногда думает о себе как о ком-то, кто страшно обречён. Особенно эти мысли преследуют его, когда он ведёт арендованную машину на большие расстояния, как сейчас. Он обречён и очень несчастен. Венеция — это город тайн и стабильно затопленной раз в несколько лет площади Сан-Марко. Она укрывает тайны Алессио и, если потребуется, погребёт их под толщей воды. Алессио посещает несколько адресов и в тот же день возвращается в Удине. Он почти готов. У него есть всё: и жидкий латекс, и силикон, и телесный воск. Накладки, чтобы сделать себе убедительные мешки или выпуклый лоб, пучки волос и парики, палетки и палитры, целая коллекция из тюбиков тонального крема разных оттенков, корректоров и маркеров. Алессио не забывает и про остальные части тела, что угодно — у него всё есть. Только одежду Алессио не любит коллекционировать и предпочитает избавляться от неё: сдаёт обратно в магазин или в пункты приёма вещей, или поступает ещё проще — отправляет в мусорный бак. Он никогда не хранит это дома. У него несколько мест по всей стране с его ячейками и снятыми помещениями. Именно поэтому у Алессио не бывает проблем или непредвиденных ситуаций. И то, что Бродяге называет сложностями, у Алессио не вызывает проблем. Он вообще на них не обращает внимание. Зачем ему идти самым сложным путём и решать сложности, если всегда есть уязвимые места? Алессио почти не появляется в номерах, которые он снял: в одной части города, а другой — почти на окраине. Он постоянно в пути, погружён в умственную работу и наблюдения. Но волнуется ли Алессио, испытывает ли он страх, дискомфорт? Он никогда ещё не бывает так спокоен. Это — самая привычная, правильная вещь, которая происходит с ним. В субботу вечером Алессио приходит в фитнес-центр, предоставляющий практически любые услуги на вкус своих клиентов, по абонементу, который куплен для него уже как несколько дней. Только там стоит совсем не его имя. Алессио минует охрану, улыбается и здоровается, пока доходит до почти пустой раздевалки со спортивной сумкой в руках. На нём чёрная водолазка под горло и такого же цвета джинсы. В помещении стоит тяжёлый металлический дух распыляемых дезодорантов, ни намёка на пот, а в туалете почему-то — запах из диффузора от дорогого английского дизайнера, рассказывающий что-то интимное о цитрусах и древесине. Из этого облака противоречивых ароматов, не уживающихся рядом, выходит ни Алессио, ни кто-то другой. Под штаниной рабочего комбинезона холодит кожу спрятанный пистолет. На поясе — карманы с оттопыривающимися инструментами. Говорят, у вас какие-то проблемы в бассейне, надо что-то починить? Как туда пройти? Спасибо, ещё раз спасибо! Алессио натягивает кепку посильнее, идёт мимо сауны и сворачивает в противоположную сторону от того направления, которое ему дали. Он не испытывает ничего, когда тащит тело оглушённого мужчины в душевую кабину и закрывает её за ним. У Алессио есть пять минут, не больше. Его руки не дрожат, в голове ни одной посторонней мысли. Свет в бассейне приглушён и мягок. И больше никого, кроме них, тут нет. Алессио сначала считает про себя секунды, пока не сбивается со счёта. Он сбивается и потом переводит взгляд на электронные часы — те никогда не врут. Шла вторая минута. Руки Алессио крепко держат за горло. Но ещё крепче они упираются в бортик бассейна, чтобы не упасть. Свою цель, пока Алессио его топит, он сам пристально разглядывает в лицо, как бы спрашивая себя: тот ли это человек, не перепутал ли он? И да, это всё же он. Брызги воды, разбавленной хлоркой, летят во все стороны. На поверхности бассейна — настоящий шторм и водоворот, взрывающиеся пузыри воздуха. Но он вот-вот затихнет. Скоро конец. Две минуты. Две тридцать. Алессио освобождает одну руку. И очень скоро встаёт с мокрой плитки, чтобы уйти. В раздевалке он меняет только одежду, но не внешность: седые, спутанные и грязные космы всё ещё на нём, когда он заканчивает с этим, пара очков и желтовато-болезненный цвет лица. Руки Алессио прячет в перчатках, а подбородок — в высоко поднятом воротнике. Женщина за стойкой прощается с ним, но Алессио даже не обращает на неё внимание. Через шестнадцать минут закрытие. Об остальном он позаботился: даже о той записи, которая останется на видеокамерах. Пускай и состряпана она была в спешке, какая разница? Алессио ловит автобус и отправляет Бродяге их личный знак. Но Бродяга ему ничем не отвечает. Сообщение так и пропадает, стоит ему его прочитать. Алессио всё равно ждёт чего-то, держа перед собой горящий экран телефона, пока голые руки не отнимаются у него окончательно. Он бредёт, выйдя через пару остановок, не зная города и не имея чёткой цели, низко опустив голову. Ему даже не надо скрываться — его в таком виде всё равно никому не заметить. В какой-то момент из переулка выныривает уже прежний Алессио, без уродливого парика, очков и нездорового цвета лица. Его внешний вид возвращается к нему постепенно, как и его походка, его поведение, его грустный и снова забитый взгляд. Даже пальто уже болтается на нём, длинное и не по плечам, будто разом стало большим. Алессио переходит через мост и останавливается под одинокой, жухлой пальмой. Деревья голы и неуютны этой зимой, как и всегда, но пальмы — в них всегда всё остаётся на своих местах. Алессио интуитивно сворачивает к центру города, выбирая при этом самые узкие улочки, по которым не проехать было бы даже машине, и крыши и балконы домов нависают над ним, как будто сговорились разом придавить его своим весом и замуровать в земле. Он снова выныривает из тени, и в этот раз в ушах у Алессио наушники. Почти бегом он пересекает пьяццу Джакомо Маттеотти, на которой, казалось, сосредоточился весь народ, которого недоставало в других местах. В голове Алессио свистит промозглый ветер, пока он пересекает ещё одну площадь и поднимается к замку, перепрыгивая, где нужно, по две ступеньки. Через плечо болтается перекинутая сумка, и Алессио поправляет её, пока спускается с зелёного холма к дороге — такого зелёного, что он мог это разглядеть и без света фонарей. Ему всё кажется, что сейчас за поворотом окажется глухой и пустынный лес, и шум проезжающих машин — это только мираж. Но вот уже машины близко, и Алессио перебегает дорогу, сворачивая в соседний парк. Никто не напал на его след, никто не бросился в погоню. Никто в этом городе не знает, кто он, как и Алессио не знает, что это за человек, которому он когда-нибудь будет интересен. Он снова сорвал все маски и под ними не обнаружил ничего. Алессио опустился на лавочку и откинулся на её спинку, прикрыв глаза. Теперь он точно не слышит ничего, кроме музыки в наушниках. Он одинок и, кажется, очень болен своим одиночеством, и музыка его такая же одинокая и пронзительная, каким, наверное, был и человек, который её сочинил несколько столетий назад. Писал письма, на которые не получал ответа, искал встреч, но так никогда и не встречался, пока судьба не завела его в другую одинокую страну, чтобы наконец-то погубить. Всех подробностей, Алессио, может, не знал, но он чувствовал их своим кровоточащим сердцем. — Кого слушаешь? Алессио даже не поворачивает головы, только разлепляет потерявшие обычный цвет губы: — Марту Аргерих. Ему отвечают удивлённо: — Она певица? — Пианистка. — Необычный выбор. — Алессио услышал в свою сторону смешок. — И почему? — Что почему? — Чем она тебе так нравится? Алессио никогда не задумывался, но если ответ уже лежит в сердце, ты знаешь его и говоришь ничуть не смутившись: — Она играет так, будто испытывает в эту минуту все возможные на свете эмоции. Да, она испытывает их, — сам себя убеждает Алессио, — и я бы тоже хотел. Дать послушать? Он достаёт один наушник и протягивает подсевшему к нему на лавочку незнакомцу. Алессио хорошо видит в темноте, но ему так наплевать на то, кто это и зачем он здесь. Алессио сразу заглядывает незнакомцу в глаза, игнорируя прочее, хотя обычно он делает всё ровно наоборот: он из тех, кого обделили этой смелостью. — Не-а. Но спасибо. Как всё прошло? — Как обычно, — вяло отзывается Алессио, будто в нём не осталось ни крупинки жизни. Может, оно так и есть. Когда забираешь чью-то, приходится отдавать что-то взамен. Как хорошо, что он уяснил это с детства. — Зачем ты сидишь тогда здесь? На лучше ли тебе собираться домой? — Я не хочу. — Почему это? Алессио сложил ладони прямо поверх своей сумки. И после этого уже не шевелился. Пообещал себе: никогда больше. — Мне некуда идти. Ему громко и выразительно фыркнули на ухо. — Чушь. — Это правда. — Нет, правда то, что ты брешешь. Ты свободен теперь. Иди и развейся. Отдохни. — Алессио похлопали по плечу. Он не любит прикосновений и одновременно так истосковался по ним. — Смотайся в другой город, что ли. Да хоть в Калабрию. Ах, там так сейчас хорошо… — Ему на колени плюхнулось что-то увесистое. Алессио уже знал, что. — Ты теперь себе можешь позволить куда больше. Или ты хочешь что-то особенное? Скажи мне, чего уж тут. В наушниках трек сменился на другой. Только Шопена ему не хватало: и так на душе было тоскливо и погано, дальше некуда. — Почему в этот раз так? Алессио вопросительно пошуршал пакетом с широкой красной надписью Conad на одной из сторон. — Да откуда мне знать. Я так… просто выполняю маленькое поручение. Я тебя тут даже не видел. Сам с собой разговариваю. А ты? В ответ Алессио покачал головой и сказал: — Да, я тоже тут себя не видел. Алессио привык, что над ним смеются. И он к этому даже приготовился. Но ничего так и не произошло. — Иди домой, ладно? Тебе безопаснее там. И без глупостей… Да и зачем мне указывать, как тебе делать свою работу? Ты лучше меня знаешь. Лавочка облегчённо скрипнула. Алессио неожиданно запрокинул голову и подался вперёд: — Подожди… — Что? — Я хочу всё-таки попросить тебя о чём-то. — О чём? Алессио жалостливо сцепил пальцы. — Останься. Он готовился к смеху. Но не в этот раз. Холодный ветер появился на том месте, где недавно рядом с ним сидел человек. А теперь казалось, что это уже был призрак. Ничего опаснее воображения. Хотя воображение может быть очень опасным. Алессио всё же вернулся в одну из тех двух гостиниц, в которых он остановился. В большей степени для того, чтобы собрать вещи. Рюкзак вышел полупустым и лёгким. Не дождавшись утра, он уехал. И пускай, что на вокзале ему пришлось сидеть по несколько часов, дожидаясь следующей пересадки. Зато Алессио не был один. Автобус домой прибыл почти в восемь часов утра. Алессио чувствовал себя измотанным после бессонной ночи. И после всего, что ему пришлось пережить предыдущим вечером. Да и днём тоже. По крайней мере, он не волновался. Убийства никогда не вызывали в нём таких сильных переживаний. Они были понятными, спланированными и простыми. Надёжными, как ничто в мире. А ещё Алессио чувствовал себя голодным. Он мог бы давно взять поесть что-то, но понимал, что не сможет это даже разжевать. Ему слишком было не по себе. Слишком неспокойно. Хотя спокойствие — единственная вещь, которую он искал во всех своих поступках. И Алессио, не заходя домой, пошёл прямо в бар, где работал сегодня Даниэле. Внутри уже горел свет. Но дверь не открывалась, сколько бы Алессио её ни дёргал. На табличку с надписью CHIUSO он решил не обращать внимание и только дёргал сильнее. Алессио сам не понимал, зачем это делает. В голове его не было ни одной мысли. Он просто дёргал закрытую дверь, стоя на промёрзшей и пустой улице в восемь часов утра, пока не услышал, что кто-то идёт. Даниэле Алессио сразу узнал, хотя очень сильно удивился. — Что ты делаешь? — Привет. Я могу зайти? — Я вообще-то не рассчитывал открываться ещё полчаса… — пробормотал Даниэле, но посторонился и пропустил Алессио внутрь. — Эспрессо? — Давай. Алессио бросил на стул рюкзак и сел на соседний. Даниэле так и стоял у двери, растерянно потирая руки. — Я должен сейчас принимать выпечку… — Я подожду, — опередил его Алессио. — Да нет. Я просто хотел предложить тебе чем-нибудь перекусить. Алессио так и подумал, что он бы даже не отказался. Впервые за всё это время. — Почему бы и нет? — У меня осталась только вчерашняя. — Тоже сойдёт. Даниэле молча кивнул и вернулся за стойку. Так странно было сидеть в одном помещении с ним в полной тишине: не играла музыка, не разговаривали другие посетители, только еле слышно гудел холодильник и готовился его эспрессо. — Ты приехал откуда-то или.? — Да. Из Удине, — сказал не подумав Алессио. И сказал правду. — Ого. Это далеко. И что там в Удине? — Погода не особо лучше. Я ездил к родственникам. — Ты родом из Удине? На самом деле Алессио не знал, откуда он родом. Он так часто переезжал с места на место ещё в детстве. — Да, оттуда. А ты? — Я здесь и вырос. Представь себе. Алессио мог представить. — И ты никогда не хотел переехать в город побольше? Почему-то сегодня разговор давался ему проще всего. Это вообще, наверное, был их первый с Даниэле разговор. Алессио как будто ещё не вышел из роли. А Даниэле как будто не проснулся до конца и плохо понимал, что происходит. Он поставил перед ним чашку с кофе и принёс на блюдечке пирожное. Оно выглядело не так уж и плохо для вчерашнего. — Хотел. Но тут у меня семья, все мои друзья, работа… Не знаю, что ты любишь, но, думаю, это сойдёт. — Спасибо. Тебе нравится твоя работа? Алессио поднял голову и посмотрел ему прямо в глаза. Даниэле засомневался: — Да, наверное. Но нельзя же всю жизнь готовить кофе и разносить кростату и бискотти. Алессио отвёл взгляд. — Я сейчас вернусь, — сказал Даниэле и как бы напомнил: — Свежая выпечка. Алессио покивал головой, а сам, когда тот вышел, притянул к себе эспрессо и стал грустно смотреть в его непроницаемую поверхность. Там только болталось его нечёткое и унылое выражение. Без эмоций, без отличительных черт. Лицо, мимо которого легко пройти и которое можно забыть через минуту. И Алессио подумал: что я делаю со своей жизнью, куда меня это всё привело? Почему я не чувствую хоть какого-нибудь удовлетворения? От хорошо проделанной работы — это да. Но она не делала его счастливой. Даниэле и его бар? Здесь всё равно ничего не менялось. Пирожное? Это было просто смешно — ждать, что сладкое хотя бы поднимет ему настроение. Алессио в два глотка выпил кофе и заёрзал. Он подумал о том, чтобы уходить. Ему здесь не рады. Было ли это клеймо на нём с рождения или появилось только тогда, когда первый человек умер от его руки… Он достал первую попавшуюся купюру. А у него остались только все самые крупные. Даниэле наверняка в следующий раз захочет отдать ему сдачу. Но они уже и не увидятся больше. Алессио не знал пока, куда он собрался, но что больше он сюда не придёт — это точно. Алессио напялил рюкзак, который всё равно натёр ему лямкой плечо. Он сгорбился и потёр глаза. Когда Алессио отнял ладони, те оказались влажными. Ему с этим никогда не покончить. Ему это не прекратить. Алессио никогда больше не почувствует себя лучше. Может быть, чтобы сохранять хоть какое-то равновесие, нужны такие люди, как он. Чтобы остальные не чувствовали себя такими одинокими. За спиной что-то рухнуло и покатилось по полу. Алессио, как бродячий больной пёс, бросился к двери. Он трусливо бежал. — Куда ты? Алессио нажал на дверь, впуская холодный ветер, а потом услышал: — Останься. Сначала он подумал, что ему это только показалось. Захотелось, чтобы показалось. Лучше поверить в сладкую ложь, чем в правду. Алессио обернулся, посмотрел назад. — Разве ты сам не сказал так? Что тебе некуда идти? И рука безвольно соскользнула вниз.