Шалости глупцов

***

«Ничего не изменилось. Толпы чужих людей вокруг, и все учат тебя, что делать. И все при этом лгут». Рю Мураками, «Дети из камеры хранения»

— Джерлинд —

Моралы не особо импульсивные, немногословны и не делают глупостей в отличие от такого недоразумения как ты. Ты не понравишься ни одному мальчику. Ты слишком резкая и грубая. Эта фраза заставила девочку задуматься в 5 лет — может она и вправду слишком много себе позволяет? Услышав тоже самое в 10 лет она пришла в недоумение. С мальчиками отношения у нее были нормальные — они дружили, да и не была она такой многословной. Года через три она лишь злобно фыркнула — зачем ей кому-то нравится и подстраиваться под чьи-то представления о ней? Да и девочки гораздо симпатичнее и приятнее, а с мальчиками она все также дружит — пусть и не так хорошо как ей хотелось бы. И лишь в 16 ей стало понятно, что слова матери все же имела на нее влияние и она стала слишком зажата даже для моралки. Но она не могла ничего поменять да и людей, которые могли бы хоть как-то помочь вылезти из пропасти в которую она себя загнала, не было. И вот сейчас ей 19. Она сидит на крыше и держит в руке банку приторного энергетика, а вокруг нее — шум, гам и любящие люди: светловолосая фильтанка, высокий и энергичный итанец, а также молчаливый ангэльенец. Только вот как бы красочно и красиво это не звучало, эта фраза про моралов и миролюбивая компания, внизу бегали не очень высокие дяденьки в синей форме с дубинками и настроены они были не особо дружелюбно. Моралия — суровая, прохладная страна, а ее столица, где родилась и на данный момент находилась Джерлинд Дресклер, звалась Менорелла. В переводе с моральского «строгость». Джерли смешил факт, что если убрать окончание и оставить только его корень и конечную «е», то получалось «меноре» — «печаль». Может основатель этого года просто был глубоко несчастен, но, характерно для моралов, чтобы его не осудило общество за сентиментальность, решил немного изменить изначальный вариант названия? Или, возможно, это был намек родного языка, что все консервативные взрослые, которым в первую очередь важны престиж и мнение других таких же скучных взрослых, на самом деле строги из-за внутренней грусти, что пожирает их изнутри? Мама говорила, что это глупости и юной Дресклер следует уделять больше внимания точным наукам и географии. Карты, если они не гадальные, не привлекали девочку и она их не понимала, а цифры казались слишком скучными. Она всегда хотела научиться играть на гитаре и петь, но мама и отчим были против. Своего отца девочка не знала и не особо хотела — даже фамилия у нее была девичья матери. Хайнрике, некогда Дресклер, довольно быстро освоила жизнь по правилам знатного рода Артура Вагнера. Джерлинд не особо много времени с бабушкой и дедушкой, но насколько помнила те были тоже консервативных взглядов, но бабушке нравились ангэльенцы. А еще в доме, где она жила до того как появился Артур, была нежилая комната в которую девочке нельзя было заходить. Там была гитара, зеленый коврик и незастеленная кровать, которая словно ждала, когда вернется владелец комнаты, разбросанные вещи — среди которых красная толстовка, которую она стащила в 10 пока никто не видел, — письменный стол с нацарапанным надписями —- стихами, полагала девочка — на непонятном языке. Комната принадлежала раньше какому-то Герду Дресклеру, которого Джерлинд в образ не видела. Его назвали позором семьи и «канальной крысой, что не чтит традиции народа». Что ж, видимо, Джерлинд станет его последовательницей — должен же кто-то продолжать нести ношу мерзавца, что сбежал из этой сумасшедшей страны и семьи? Тем более о Герде ходили байки и легенды о том, какой он ужасный, хотя он был не старше матери юной Дресклер. — Джерли, когда тебя увидел в порту впервые, то решил, что все моральцы милые ребята, — присвистнул брюнет. Его звали Антонио Моретти, он был наполовину итанец — по отцу, а по матери являлся западным укривцем. Как и полагалось обеим нациям, Тони был буквально источником энергии, часто жестикулировал и не особо задумывался над тем, что говорит. Внешностью он был вылитый итанец: смуглая кожа, янтарные глаза, что переливались теплым золотом на солнце, атлетическое телосложение, большой рост, жесткие волнистые волосы цвета горького шоколада и белоснежная улыбка с клыками, словно у вампира. Он был всего на два года старше ее, но если Линд была похожа на очень высокого подростка, то Антонио походил на свой возраст куда больше. — Они милые только на своих светских посиделках, что пропитаны лицемерием, — фыркнула девушка. — Да и тем более ты итанец, Моретти, а их тут презирают в первую очередь за вспыльчивый характер. — Но ты ведь не такая, — удивленно заморгал брюнет. — Вот я и решил… — Тони, я даже на моралку не особо похожа внешне. По крайней мере на южную, — протянула она. Это было правдой. Моральцы были в основном среднего или низкого роста, кожа у них была сероватого оттенка, крупные и круглые черты лица, а еще многие были полными — из-за малоподвижного способа жизни большинства жителей и пристрастия к жирной пищи — с темными прямыми волосами. Хотя так выглядели, как их звали, южанцы, что населяли большую часть страны, а были еще и северные моральцы, которых было крайне мало, — на них Дресклер была похожа больше, невзирая на то, что в родственниках, которых она знала, были южанцами. Джерлинд же была высокой, тонкими и острыми изгибами тела, острыми скулами и подбородком. Кожа у нее была бледноватая, но она не отливала серым как у южан, а просто была аристократично белая как у северянцев. Глаза были зелены, тоже как у так называемых северных жителей, но как у многих южанок — узкие и безжалостные как у лисы. Как у ее матери. Ее волосы были волнистыми и темно рыжие, с красноватым отливом. Жирную еду она не очень любила и, как многие девушки, следила за своей фигурой даже слишком тщательно.       — Ну, я видел парочку северных моралок и моральцев, и ты немного похожа на них. Разве что помладше и стройнее, — настаивал на своем Моретти.       — Да, от укривцев ты унаследовал некоторые черты. Например, стоять на своем, — хмыкнула девочка.       — А ты переняла привычку делить всех по чертам наций, — фыркнул на это брюнет. — Слушайте, мы, конечно, можем и дальше рассуждать кто на кого похож, но… Вам не кажется, что хорошие воры не сидят на крыше напротив дома, который только что обчистили? — Вмешался в разговор ангэльец с большими голубыми глазами и нежными чертами лица. Его звали Томас Энджел — с ангэльенского его имя значило «чистое небо» или «непорочный ангел». Не то чтобы Джерлинд, да и сами ангэльенцы были очень романтичными и сентиментальными, но Томас действительно был похож на ангела. Безумно красивого ангела с красивыми неопрятными грязно белыми локонами с рыжеватым и острым языком совершенно не похожего на типичного ангэльенца.       Ангэльенцы и моральцы были схожи в том, что не говорили лишнего и прилюдно любезничали со всеми, а сарказм или какие-то острые шуточки были высшим оскорблением. Томас и Джерлинд тоже были схожи — оба не утруждались лицемерием и не особо скрывали навыки сарказма, даже под угрозой презрения, и совершенно не похожи на примитивных представителей своих национальностей.       — Ну, ты прав. Вор не будет сидеть и ждать когда его схватят, — хмыкнула вторая девушка с белоснежными ресницами и такими же волосами элегантно собранными в пучок. — Но мы просто кучка подростков, которые любуются видами с крыш, — она элегантно свесила ноги с края крыши и посмотрела в небо. Лина Ярвинен всегда была синонимом к «элегантность и легкость».       Даже голос фильтанки был нежным и мелодичным — самое то, чтобы петь песни на большой сцене. Джерлинд даже немного завидовала — ее голос был тихий, с хрипотцой и грубоват для девушек.       — Не знаю, как в Фильтанции, но в Моралии нет таких понятий как «любоваться видами с крыш», — скептически ответила Дресклер, — так что нам действительно лучше убираться. — Она встала на ноги и вдохнула полной грудью. — И лучше всего не только с этой крыши или даже города, а вообще из страны. А тебе, — она покосилась на легко одетую Лину: только тонкие воздушные штаны из шелка и такая же шелковая блуза без рукавов цвета хаки, — лучше бы начать одеваться по погоде. Моралия не такая жаркая как Итания, в которой ты выросла.       Блондинка с золотыми глазами лишь фыркнула:       — Я еще та горячая штучка и мне незачем прятать свою красоту.       — Да, только вот такую красоту довольно легко увидеть, влюбится и запомнить на всю жизнь. А в случае с Менореллой, «влюбиться и запомнить на всю жизнь» — явная угроза. Особенно для кучки лжецов.       — Мне казалось, тут все лгут, нет? — удивился Томас.       — Ну, если говорить действительно честно, то да. Сама культура моральцев — врать всем так, чтобы каждый думал, что ты говоришь от чистого сердца. Ну, а так у каждого не пойманного на вранье есть фраза «Яхи меморалетане но скурте, андо телане бальтано меморалтане явь».       — Я не вру никогда, а только талантливо недоговариваю правду? — перевел Антонио, зеленоглазая кивнула. — Забавно как в вашем языке все решает окончание и приставка. Ну, типо, «морале» это же «мораль»? А ляпни «моралта» уже получается «беглец». Что уже говорить о том, что «врать» и «недоговаривать» отличаются только в одну букву!       — В этом и суть этой страны, если ты не понял, вереталат, — ухмыльнулась девушка.       — Судя по всему, ты меня обозвала, — сделал вывод брюнет.       Вереталат — «отчаянный честный идиот». Не смотря на грубый перевод, это было почти что вторым названием итанцев в стране.       Признаться, большая часть Моралии не особо говорила на родном языке. Его учили, но не использовали в обычной жизни. А если зайти в неблагоприятный район на окраине страны, то даже нельзя услышать акцента. Повсюду расползлась речь неопористов — влиятельных, дипломатичных, но не особо честных, если речь идет не о сделке. Неопориста — «Страна Сделок» и соседка «Страны Морали». Хотя любой здравомыслящий сказал бы, что «страна преступных сделок» и «страна лживой морали» звучит куда удачнее. Но если в Моралии хотя бы следили за порядком и как-то старались не запятнать статус нации, то неопористов заботила только прибыль.       — Ладно, хорошо, мы, конечно, молодцы, украли картину, что стоит больше восьми тысяч морли, попутно стащив документы и печать у самого влиятельного человека столицы, но что теперь? — спросил Энджел.       Это был крайне хороший вопрос. Джерли взглянула на Антонио. Тот довольно улыбнулся и с тоном «тут нет ничего сложного» пояснил следующие действия доморощенных воров:       — Ну, мы свяжемся с ним через пару дней и продадим ему обратно его документы. Если, конечно, не найдем покупателя выгоднее. Ну, а печать просто выбросим в море. Картину продадим на ближайшем аукционе за немалые деньги. А потом купим билет на корабль в… куда-нибудь в общем.       — Звучит умно. Но ты перечитал книжек с гениальными ворами? — презрительно фыркнула рыжеволосая. — Ты не в Ипруте и даже не в Неопористе, где на первом месте торговля и деньги, а в Моралии. Единственное, что может у нас выйти, так это продать картину, если удастся стереть инициалы Шридленка на задней части рамки не повредив рисунок. Да и в Менорелле не так много аристократов, что станут покупать это старье. А те, которые есть, отлично будут уведомлены о пропаже до начала ближайшего массового аукциона, который, на минутку, через три недели. К тому времени полиция непременно поймает четырех беспризорников, что шастают по улице с картиной и чужими документами в рюкзаке, и повесит на нас все последние мелкие и не очень кражи. — Надежда в глазах друзей погасла. Джерлинд тяжко вздохнула. — Не знаю о ком ты читал, но планы нужно обсуждать заранее вместе со всеми.       Честно сказать, сейчас она отчетливо понимала, почему моральцы так отзывались о итанцах. Вот точный вереталат.       — Так, хорошо, я облажался, но раз ты у нас все знаешь о порядках Моралии, то как насчет твоего чертовски хитрого плана? — закатил глаза Моретти. Девушка лишь улыбнулась уголками губ.       — Зачем он должен быть чертовски хитрым? — теперь был ее черед говорить тоном «нет ничего проще чем эта глупость». — Печать поистине бесполезна, если вам, конечно, не нужно парочку поддельных документов от имени Йогана Шридленка. Документы нам могут пригодится, если мы обнаружим там что-то, чем можно шантажировать кого-то, кто может заплатить достаточно. Разочарую, но это маловероятно. Ну, а картина… Если мы опять-таки сотрем инициалы Шридленка или внезапно заведем хороших знакомых на черном рынк, а после доберемся до нужных городов, то сможем получить немалые деньги.       — То есть мы проберемся через границу? — довольно засиял Антонио.       — Нет.       Огонь в глазах брюнета тут же погас.       — Во-первых, там таможня, а мы, за исключением Лины, не похожи на аристократов. Огромного шкафа или костюмов из театра у меня нет, чтобы мы стали хотя бы приблизительно похожи на кого-то благородных кровей. Магией я не обладаю, чтобы перекроить нам лица. Так что продать придется в Моралии, а уже потом на полученные деньги выехать отсюда. Ну или можно сбежать как-то. Как я пока не знаю.       «Как я влезла в это?» — пронеслось эхом в голове. Но жалела ли она? Нет. Все равно будущее она себе заруинила и без этой аферы с картиной, доморощенными ворами и богатыми дяденьками.

— Антонио —

Как все пришло к тому, что сейчас происходило и время неумолимо не собиралось даже хоть немного замедлить ход? О, это даже не слишком долгая история, если быть честными до конца. Но начало все это берет еще два года назад в небольшом портовом городке северной части Моралии под названием Мэри-Марио. Антонио именного тогда ошибочно решил, что «Страна Морали» наполнена милыми девушками и парнями, а также чем-то похожа на его родину. Мэри-Марио был и вправду напоминал двоюродного брата родного Пуэрито — такие же шумные торговцы, куча кораблей и все кишит разными пестрыми красками, отличие состояло разве что в том, что дома стояли словно солдаты в строю. А еще тут было намного прохладнее.       — Этот город назван в честь двух влюбленных северянцев Мэри Фрюлинг и Марио Будеритера. По легенде они не могли быть вместе из-за разного происхождения: она была аристократкой, а он уличным вором. Вот и сбросились с моста, чтобы всегда быть вместе, — поведал ему старый капитан, явно укривец, корабля, на котором прибыл Тони.       — Странно называть в честь суицидников, но романтично, — оценил историю парень.       — Хотя тут все такие жизнерадостные, даже странно.       — Это потому что сейчас Весенний Ярмарок, вот и радость повсюду бьет ключом. Но, поверь, малец, как только этот праздник жизни закончится, Мэри-Марио, да и вся Моралия, покажет тебе свое настоящее нутро и ты захочешь сбежать первым рейсом, — посмеялся мужчина.       Моретти тогда не придал его словам особого внимания, но совсем скоро убедился в правдивости. Однако сейчас не об этом.       Он шел в раздумьях на что можно потратить деньги и где снять жилье. Вокруг него пробегали одинаковые — наверное — люди: парни и девушки с разными лентами в волсах и цветными ободками, что едва доставали макушками до плеча итанца. Среди них были те, что всего на голову ниже, но Антонио все же чувствовал себя смуглым гигантом в стране бледных гномов. Как тут краем глаза он заметил кого-то такого же высокого как он сам. Парень повернул голову влево и встретился взглядом с зелеными глазами прекрасной незнакомой девушки, предположительно, северянки. Она была одета в черные широкие брюки и свободную блузу с длинными рукавами оливкового цвета, но даже в этой одежде было невозможно не заметить стройную фигуру. На тонкой изящной шее был черный чокер и маленькая серебряная цепочка. Короткие темно рыжие волосы были собраны в аккуратную мальвинку, завязанные лентой под цвет блузке.        Она стояла рядом с… матерью? Сестрой? Подругой? Няней? Тетей? В любом случае, низкая южанка была явно старше, но за исключениям разреза глаз, они были абсолютно разными, и выбирала какую-то ткань, что-то бурно обсуждая с продавцом.       Девочка тем временем смотрела на него, на Тони, и тщательно изучала растерянного иностранца. Когда их взгляды пересеклись, ее белые щеки вспыхнули красным а в глазах мелькнул страх и она отвернулась.       Затем ей что-то сказала та женщина, с которой она была, и тонкие брови девушки сошлись на переносице, а губы брезгливо дернулись. Но в один миг лицо милой незнакомки стало безэмоциональным, а взгляд метнулся в толпу. Она вновь встретилась взглядом с Антонио, ухмыльнулась и подмигнула ему. Боже, это самое дерзкое и милое одновременно подмигивание от девушки!       Женщину-южанку этот жест, видимо, разозлил: она со злым лицом сказала что-то рыжей северянке и ушла в толпу.       Моретти не стал медлить и подошел к зеленоглазой девушке.       — Хэй, я не знаю твоего имени, но твои зеленые, словно изумруды, глаза, уже покорили мое… — начал он на моральском, но тут же запнулся. Да, его словарный запас на этом языке действительно плох. — …Хэрдиеро. Искузи виз милье вино интеро мильемо отельто? — закончил парень на итанском. Девушка рассмеялась и заговорила на его языке:       — Оу, мне приятно за комплимент, но мне нет 18 чтобы пить с тобой вино, солнечный юноша из Итании, — она одарила парня ласковой улыбкой. — И, на будущее, тут можешь сразу говорить на неопоритстком — его тут все знают и свободно говорят на нем.       — Ты знаешь итанский? — удивился брюнет.       Зеленоглазая вновь улыбнулась уголками рта и кивнула:       — Немного, а еще ангэльенский, ипрутский и учу фильтанский.       — Вау, — с восхищением произнес парень. — Я только хоро итанский и неопоритский знаю. Ну и немного слов на моральском, как видишь.       — Тогда предлагаю говорить на языке, что мы оба хорошо говорим, — рыжая перешла на язык Неопрористы. Она немного смущалась и словно боялась сказать что-то лишнее, но Тони решил пока не задавать провокационных вопросов: в конце концов они пока даже имен друг друга не знают.       — Я Антонио Моретти — одинокий юный прекрасный путешественник, которому предстоит найти себе ночлег на ближайшее пребывание тут, — улыбнулся итанец, протягивая руку незнакомке. — А ты?       — Джерлинд Дресклер — обычная моралка, но если ты хочешь посмотреть столицу Моралии, то я могу помочь с этим, — она пожала ему руку, а парень как истинный джентльмен поцеловал ее. — Ну и еще могу научить моральскому, если ты поможешь мне с итанским. Если ты, конечно, хочешь, — зеленоглазая немного покраснела от смущения.       Так они познакомились. Кто же знал, что случайная в Мэри-Марио станет началом такого, Моретти сказал бы, остросюжетного романа.       Поначалу, первый год примерно, все было тихо и ничего не предвещало чего-то, что может взорвать чужой мозг: Тони приехал в Менореллу, отыскал Джерлинд и та, как и обещала, показала ему город и помогала понемногу осваивать местный старый язык в обмен на рассказы об Итании и о том как устроен язык там. Встречались они в основном в парке, пока однажды вечером девушка не сделала заманчивое предложение на второй год их дружбы:       — Как насчет прогуляться по крышам до лугов Аорты и вернуться только под утро?       — Аорта это же город в другой области… Стоп, по крышам? — изумленно посмотрел в хитрые зеленые глаза брюнет.       — Ну, да, а как еще? — пожала плечами девушка, словно это обычное предложение. — В Менорелле девушкам, особенно не достигшим 25, негоже без сопровождения кого-то из родителей или минимум двух сопровождающих ходить в другой город поздно вечером. В Аорте с этим легче, а на крыши наши полицейские не лазят и голов не поднимают: не считают нужным, ведь кто осмелится лезть туда вечером, особенно девушка. Ты, конечно, заметнее меня, но ты парень, к тому же иностранец — им до тебя дела особо не будет. Так что? Согласен или мне вновь одной путешествовать туда?       — Ты еще спрашиваешь?! — вскакивает на ноги парень, а из его глаз так сыпятся золотые искры энтузиазма. Джерлинд смеется и они отправляются в свое маленькое путешествие.       С того момента поход на луги Аорты и ночевка там стали обычаем ребят. Видимо с этих побегов все и началось.

***

      — То есть фактически, мы сделали абсолютно бесполезное преступление? — с разочарованием спрашивает Томас.       — Почему же? Мы по сути уничтожили чей-то контракт с Шридленком, а еще он не сможет вести дела около недели, пока ему не сделают новую печать. А эта картина не имеет фамильную ценность, но на ней держались его отношения с женой мэра. Да, они любовники, а ее брат — автор этой картины, — чешет затылок Джерлинд. — Он успешен, но его имя мало кому известно из-за того, что все работы под псевдонимом, а выставки он никогда не устраивает. По сути, о его карьере художника знает его сестра, наш дядя Йоган, — она пожала плечами.       — И как же в этот узкий круг просочилась ты? — изгибает бровь Лина.       — Жена мэра, Алиса Браун, не умеет держать язык за зубами, а еще она троюродная сестра моего отчима — Артура Вагнера. Раздражающая и глупая, и это еще мне мама предъявляла, что я слишком раскрепощенная для моралки! — хмурится с секунду Джерлинд.       — Оу, так ты получается дальняя родственница семьи мэра? — удивленно присвистывает фильтанка.       — Не я, а Артур. Я к ним не имею никакого отношения, — с презрением в голосе фыркает рыжая. — Но нам нужно уже идти на северную сторону приблизительно к Фьериду, а может и дальше, там как повезет. Вы идете? — Она подошла к краю крыши и осмотрела город будто в последний раз.       Антонио взглянул на унылые постройки и вдохнул полной грудью этот сырой воздух. Какое же паршивое и мерзкое место, скорей бы уже свалить отсюда.