Отпусти

«Орочимару, известный ученый, в прошлом модель и ЛГБТ-активист, был задержан в своей лаборатории в середине эксперимента. Он планировал ввести сыворотку собственного изобретения молодому Мицуки — юноше, о котором до сих пор ничего не известно, кроме того, что выглядит он на тринадцать лет. Сам Мицуки отказывается давать показания. Бывший помощник Орочимару, Учиха Саске, также отказался комментировать ситуацию. Несколько лет назад он сбежал из лаборатории. Возможно, ему тоже пытались ввести сыворотку супер-солдата, вдохновленную, видимо, комиксами о богонеугодном капитане Америка…» — Вот это они загнули, — восхитился Куросаки, новобранец на испытательном сроке. — Ты же знаешь, что мэр все равно будет на стороне Орочимару? — в голосе Сая не было ни капли сомнения или оптимизма. — Это глупая местная газета, никто её не читает, — Мацумото с трудом подавила зевоту. Если бы Хисаги не видел, как размыкаются и смыкаются её губы, решил бы, что это Ичимару. Слишком бесстрастно звучало, слишком ровно. — Мы даже не выяснили, какого черта офицер полиции поперся в тот день в ту злосчастную лабораторию. Кто вызвал полицию и зачем, если ничего не нашли. Ичимару тенью проскользнул мимо и легко поцеловал Рангику в лоб. Та чуть зарделась, смущенная публичным проявлением. — Хисаги, тебя ждут, — он сказал это после именно потому что хотел, чтобы Хисаги смотрел. Хисаги ненавидел его за это. *** Девушка по имени Ру носила плотную черную маску, закрывающую все лицо, прорези для глаз тоже были закрыты прямо как у супергероев. Только темные волосы выбивались из-под маски. Тонкое тело точно колыхалось бы на сильном ветру, грудь почти не выделялась, кожа казалась полупрозрачной. Хисаги хорошо запомнил ту ночь: он думал, что спит с призраком. Сейчас перед ним сидел сорокалетний мужчина с ярко подведенными глазами, кривил губы и утверждал, что он, Хисаги, может подтвердить его алиби, потому что той ночью был с ним. — Прошу прощения, не могли бы вы повторить? — он думал, что проститутка изображает обожаемую всеми сестру Бьякуи, он думал, что это игра во славу большего удовольствия. Представь, кого хочешь. Девушка без лица. — Хисаги Шухей, — Гин повторил без раздражения, но Хисаги знал, что это доставляет ему просто наивысшее наслаждение, — вы подтверждаете, что ночью третьего числа были в доме фудзоку, где занимались сексом по обоюдному согласию с девушкой, что назвалась Ру? — Да. — А этот мужчина, Орочимару, утверждает, что именно он в свободное от исследований время подрабатывает в заведении своего старого друга, Дзирай-сана, и его псевдоним — Ру. Как последний слог имени. Стало быть, вы — его алиби. Последний слог, не первый. Тупо. Это очень тупо. — Я… — О боже, — сидящий рядом Орочимару, клявшийся молчать, закатил глаза. — У него татуировка над пахом, чёрные языки пламени в красном обрамлении. Хисаги опустил голову на стол. — Вы подтверждаете алиби? — бесстрастно спросил Гин, будто весь участок сейчас не прилип к стеклу по другую сторону допросной. — Да, — ответил Хисаги. *** — Ты неплохо держался, малыш, — усмехнулся Орочимару. *** Ты ненавидишь коллегу — длинноносого альбиноса с острым подбородком, имеющего женщину твоей мечты. Ты мог бы случайно застрелить его во время захвата, и он об этом знает, потому никогда не попадает в прицел. Ты ненавидишь бледного черноволосого мальчонку лет тринадцати, жмущегося к животу своего похитителя и не позволяющего в него стрелять. Ты не можешь смотреть на эти тонкие ручонки, что вспархивают, закрывают сердце мучителя, неспособные дотянуться выше, чтобы закрыть голову. Ты презираешь его за глупость и слабость. Ты справедливый и честный, такой, что тошнит. Зритель никогда не проникнется к тебе симпатией. Зритель любит червоточины, любит узнавать себя в них. Ты ненавидишь суд и то, что даже мэр, Цунаде Сенджу, женщина в летах и все ещё в соку, принимает сторону ублюдка. Ненавидишь их детскую дружбу, что наверняка стала тому причиной. Ненавидишь её широкоплечего беловолосого телохранителя, что одобрительно кивает оправдательному приговору. Худой мальчонка тоже в зале и тоже рад. Он хочет вернуться к мучителю, ты видишь по его глазам, он вернется. Ты ненавидишь всех этих людей, что готовы врать ради мрази. Ты же не мразь. Где очередь готовых врать за тебя? Он подходит к тебе после суда. Трогает за плечо. Говорит в своей животной манере, описательное многословие раздражает. Он не может говорить прямо, честно, как ты. Он говорит цветами и ощущениями, словно не способен воспроизводить цельные образы, только чувственные части. Он говорит: — Я чую в вас это, Хисаги-сан, чёрное и красное, рвущееся. Отпустите, Хисаги-сан. Вам понравится. И улыбается своей гибкой улыбкой. И держит руку у тебя на пульсе, держит долго. После такого ты бы не смог рассчитывать на убийство чести. Он отпускает.