Братья по несчастью

***

      Крепкие узы — величайшее, сакральное сокровище в жестоком мире шиноби. Именно эта незримая, выкованная в боях связь дарует ниндзя несокрушимую волю сражаться до победного конца и восставать из пепла вопреки любым, даже самым жутким невзгодам. Однако в нынешнюю эпоху обманчивого, абсолютного спокойствия, воцарившегося на улицах Конохи, об этой истине стали забывать. Великие нации наконец сложили окровавленное оружие; грохот былых войн утих, а вместе с ним прекратились и массовые гибели. Ощутив вкус долгожданной свободы и безмятежности под теплым летним солнцем Скрытого Листа, люди перестали ежеминутно заглядывать в леденящие глаза смерти — той самой, что оставляет на душе неизлечимые, кровоточащие рубцы.       Ведь потеря близких — самое сокрушительное и беспощадное оружие на свете. Эта трагедия способна либо выковать из тебя несгибаемого титана, либо навсегда сломить, оставив беспомощной тенью до конца дней. Рваные раны на сердце не поддаются исцелению даже лучшими медицинскими техниками. Они без умолку кричат о былом, отравляя сознание бессонными ночами и терзая жуткими кошмарами.       Прямо сейчас через это мучительное, адское испытание в палате номер 55 проходит молодая принцесса клана Сарутоби — Наоми. Человек, которого она любила всей душой, чьи объятия были её единственной опорой, был жестоко вырван из жизни этим проклятым миром ниндзя. И лишь пара родных душ — преданный дедушка Хирузен, грозная, но любящая бабушка Бивако и внезапно повзрослевший Наруто, крепко держащий её за бледную руку, — не позволяли куноичи окончательно раствориться в удушающей тьме собственного горя.       Но даже посреди этой черной, беспросветной скорби Наоми ни на миг не забывала о крошечном чуде — новой жизни, что уже теплилась у неё под сердцем. Это хрупкое знание, пульсирующее внутри едва заметным, но спасительным теплом, стало её невидимым якорем. Осознание того, что под её грудью растет продолжение погибшего возлюбленного, заставляло её дышать. Ребенок, еще не появившийся на свет, уже защищал свою мать от безумия. Вспыхнувшая в палате Воля Огня и чистая детская решимость Наруто стать сильнейшим шиноби ради защиты её семьи помогли Наоми переплавить невыносимую боль в свирепое, отчаянное желание жить. Жить и защитить это дитя во что бы то ни стало.       — Прости, родная, но мне пора. Работа Хокаге не ждет, — негромко произнес Хирузен, чья невысокая фигура вмиг окуталась облаком привычного табачного дыма, нарушив благоговейную тишину больничной палаты.       Он с легким, едва уловимым сожалением посмотрел на бледное лицо Наоми, затем перевел взгляд на притихшую Бивако. В следующее мгновение Хокаге бережно опустил свою тяжелую, теплую ладонь на хрупкое плечо маленького Наруто, который, словно завороженный, всё никак не мог выпустить из своих пальцев ладонь куноичи.       В хрипловатом голосе Третьего Хокаге сейчас звучала глубокая, безграничная отцовская теплота, которая в ту же секунду смешалась с неизбежной, суровой решимостью лидера Скрытого Листа. Как бы сильно Хирузену ни хотелось отбросить в сторону все государственные дела и остаться здесь, у изголовья койки, чтобы защитить дочь от леденящего предчувствия беды, священный долг перед всей Конохой уже звал его обратно. Горы недописанных свитков и подготовка к грандиозному международному Экзамену на чунина требовали его немедленного присутствия в резиденции.       — Мы сразу же узнаем, когда всё начнётся, и прибудем сюда в ту же минуту. Так что ты, Наоми, можешь ни о чём не переживать, — мягко, но с непоколебимой уверенностью произнесла Бивако, перебивая супруга.       Она ободряюще улыбнулась бледной куноичи и ласково сжала её холодные пальцы, безмолвно обещая, что в этот судьбоносный момент девушка точно не останется одна перед лицом боли. Переведя строгий, проницательный взгляд на Хирузена, Бивако лишь понимающе кивнула ему — она, как никто другой, знала, какую высокую цену их клан платит за обманчивый мир в Конохе. Сарутоби тепло улыбнулся жене в ответ, чувствуя огромную благодарность за её стойкость, и бросил последний обнадеживающий взгляд на дочь, прежде чем окончательно развернуться к выходу из палаты.       Шестилетний Наруто застыл как вкопанный посреди палаты, еще сильнее сжав хрупкую ладонь девушки. Мальчик переводил свой чистый, по-детски наивный взгляд с величественной фигуры Третьего Хокаге на бледное, измученное лицо Наоми. В его круглых, как два лазуритных блюдца, глазах больше не было и следа привычного озорства — в них горела странная, пугающе не свойственная его нежному возрасту решимость, смешанная с искренним, трепетным детским состраданием.       Бивако и Сарутоби одновременно замолчали и с неподдельным, затаенным интересом воззрились на маленького сироту. Хирузен, уже взявшийся за массивную ручку двери, замер на полуслове и медленно обернулся. Его седые брови удивленно взметнулись вверх из-под полей шляпы Хокаге. Бивако, всё еще сжимавшая вторую руку дочери, заинтересованно прищурилась, внимательно изучая внезапно притихшего мальчугана.       — Я побуду здесь еще немного. Иди, дедуль, и вообще ни о чем не переживай, — всё-таки подал голос блондин, уверенно вздернув подбородок.       Наруто шмыгнул носом и чуть приосанился, расправив хрупкие плечи в своей черной майке и стараясь выглядеть максимально взрослым, важным и серьезным шиноби. Он аккуратно, словно боясь повредить хрустальное чудо, бережно погладил большим пальцем тыльную сторону ладони Наоми.       Хирузен мягко усмехнулся, и глубокие морщинки в уголках его уставших глаз мгновенно разгладились. Он на секунду отпустил массивную дверную ручку и с бесконечной нежностью посмотрел на названого внука.       — Вот как? — протянул Хокаге, и в его хрипловатом голосе отчетливо проскользнула искренняя, звенящая гордость за мальчика. — Решил взять на себя обязанности защитника, Наруто?       — Ага! — Наруто упрямо вздернул подбородок, а в его лазурных глазах на мгновение вспыхнул тот самый, привычный озорной огонек. — Буду сидеть прямо тут, на посту, и караулить Наоми, пока ты там у себя в кабинете возишься со своими скучными бумажками! Так что иди давай, дедуль, даттебайо!       Бивако тихонько рассмеялась, качая головой, и её строгий взгляд окончательно смягчился, уступив место глубокому, искреннему умилению. Она перевела взор на Наоми и с облегчением заметила, как на бледных, осунувшихся щеках дочери впервые за долгое время проступил слабый, едва заметный живой румянец — это забавное «даттебайо» блондина согрело её измученную душу.       — Ну надо же, какой у нас серьезный мужчина растет, — с теплой улыбкой произнесла Бивако, подыгрывая мальчику, и шутливо погрозила мужу пальцем. — Слышал, Хирузен? Тебя официально сменили на посту охраны. Можешь идти со спокойной душой, ведь наша Наоми теперь в самых надежных руках.       Хирузен издал негромкий, хрипловатый смешок, по-стариковски прикрыв рот ладонью, а затем привычным жестом поправил свою парадную треугольную шляпу Хокаге.       — Что ж, против такой достойной замены я ничего не имею, — старик задорно подмигнул Наруто, но в следующее мгновение посерьезнел, бросив на мальчика долгий, глубокий и понимающий взгляд. — Полагаюсь на тебя, Наруто.       Бивако тоже плавно поднялась с края постели, мудро решив оставить названых брата и сестру наедине. Она ласково, с материнской нежностью погладила Наруто по золотистым волосам, а затем аккуратным движением поправила белоснежное одеяло на Наоми. Пожилая куноичи прекрасно понимала, что сейчас, посреди удушающей, черной скорби, её дочери меньше всего на свете нужны были строгие напутствия или нравоучения взрослых. Иногда простое, искреннее детское тепло способно исцелять израненную, тоскующую душу куда лучше любых, даже самых правильных и умных слов.              — Я пойду догоню этого старого ворчуна, а то он из-за своих свитков точно забудет поужинать, — заговорщически подмигнула Наруто Бивако и тихо, стараясь не шуметь, направилась к выходу. На пороге она обернулась и еще раз повторила: — Наруто, оставляю Наоми на тебя. Если вдруг что-то понадобится — сразу зови дежурного медика.       Дверь палаты в последний раз тихо скрипнула и плавно закрылась, окончательно отсекая любые посторонние шумы больничного коридора. В комнате воцарилась уютная, мягкая тишина, нарушаемая лишь едва слышным, далеким шелестом листвы за просторным окном, в которое заглядывали янтарные лучи закатного солнца. Наруто так и остался стоять у высокой больничной койки, по-прежнему крепко, бережно и надежно сжимая ладонь Наоми в своих маленьких детских пальцах.       Наоми, внимательно вглядевшись в притихшего мальчика, вдруг отчетливо поняла: Наруто что-то глубоко гложет. Несмотря на всю свою напускную, отчаянную храбрость и недавние громкие обещания защищать её во что бы то ни стало, блондин внезапно как-то сник. Озорной блеск в его лазурных глазах окончательно потух, уступив место тяжелому, давящему и совсем не детскому раздумью. Наруто пристально, не отрываясь смотрел на их сцепленные руки, и Наоми почувствовала, как его маленькие пальцы слегка дрогнули, словно он безумно боялся упустить это редкое, драгоценное мгновение искреннего тепла.       Мальчик, который сам с самого младенчества нес на себе неподъемное бремя одиночества, прячась от фальшивых улыбок и приторных взглядов всей деревни, сейчас явно проецировал её страшное горе на собственную жизнь. Куноичи осознала: Наруто, будучи круглым сиротой, слишком остро, до глубины души чувствовал чужую боль от потери близких. В его маленькой, уставшей за этот долгий день голове сейчас крутились совсем не веселые, пугающие мысли.       — Наруто… о чём ты думаешь? — тихо, с бесконечной нежностью спросила Наоми, бережно нарушив воцарившуюся в палате тишину.       Она слегка сжала его крохотную ладонь в ответ, ласково стараясь привлечь к себе внимание мальчика. Наруто ощутимо вздрогнул, словно его только что поймали за чем-то строго-настрого запретным, и поспешно завертел головой, отчаянно пытаясь натянуть на лицо привычную, нарочито широкую улыбку. Но Наоми было не обмануть этой детской уловкой — слишком много глубокой, застарелой грусти прямо сейчас затаилось в его больших лазурных глазах.       — Наоми-нечан, а… — Наруто внезапно запнулся, шумно сглотнул вставший в горле ком и понуро опустил голову, завороженно разглядывая мыски своих темных бесшумных сандалий. — Быть одной… это ведь очень больно, да? Ну, когда те, кого ты любишь всем сердцем, уходят… и больше никогда-никогда не возвращаются?       Он произнес это настолько тихо, почти невесомо, что куноичи едва расслышала его слова в уютной тишине палаты. Однако в этом коротком, наивном вопросе шестилетнего ребенка сквозила вся его собственная, накопленная за годы беспросветного сиротства боль. Мальчик, который никогда в жизни не знал родительского тепла и засыпал в пустой комнате, сейчас искренне, всей душой пытался понять и разделить те страшные страдания, которые так внезапно обрушились на его названую сестру.       — Наруто, посмотри-ка в окно, — тихо, с мягкой и согревающей улыбкой произнесла Наоми, плавно уводя их тяжелый разговор немного в сторону от пугающей бездны.       Мальчик удивленно моргнул и послушно поднял глаза. За чистым стеклом больничной палаты, в золотисто-янтарных лучах предзакатного солнца, мягко и умиротворяюще шумела раскидистая крона старого дуба. На одной из широких ветвей, надежно укрывшись в густой зеленой листве, весело и безмятежно щебетало целое семейство крохотных птиц.       — Видишь их? — Наоми осторожно, с бесконечной нежностью погладила Наруто по тыльной стороне ладони, согревая его замершие пальцы. — В нашем мире шиноби порой бывает очень холодно, сыро и ветрено. Иногда человеку кажется, будто налетевшая сильная буря вот-вот сорвет его с родной ветки, и он останется совсем один, беззащитный против всего белого света. Но знаешь, в чём кроется самый главный секрет?       Наруто замер, боясь даже пошевелиться, чтобы не разрушить это хрупкое мгновение, и преданно уставился на девушку, завороженно ловя каждое её слово.       — Любая буря может забрать у нас многое, но она никогда, ни за что на свете не сможет уничтожить то тепло, которое мы однажды оставили в сердцах друг друга, — Наоми бережно поднесла его маленькую ладошку к своей груди, туда, где ровно, спокойно и уверенно билось её собственное сердце. — Те, кто искренне и преданно любит нас, Наруто, на самом деле никогда не уходят насовсем. Они навсегда остаются жить вот здесь. И пока мы с тобой живы, пока мы помним их, они продолжают смотреть на нас — через добрые поступки и искренние улыбки других людей.       Она ласково заглянула в огромные лазурные глаза блондина, в которых на свету заблестели первые, едва сдерживаемые хрустальные слезинки.       — Даже если весь мир покажется чужим и холодным, просто оглянись, — прошептала Наоми, бережно протягивая вторую руку и невесомо касаясь его полосатой щеки. — Дедушка Хокаге, бабушка Бивако… и я. Мы все здесь, с тобой. Рядом всегда найдутся те, кто готов без раздумий разделить твою самую темную ночь. Ты не один в этом мире, Наруто. И никогда им не будешь.       Наруто смешно шмыгнул носом, упрямо вытер рукавом черной майки подступившие слезы и заметно приободрился, расправив плечи. На его лице, прогоняя остатки утренней хмурости, снова заиграла та самая теплая, искренняя улыбка, которая всегда согревала всю семью Сарутоби. Он покрепче прижал ладонь Наоми к своей груди, чувствуя, как внутри него разливается долгожданное, умиротворяющее спокойствие. Слова названой сестры окончательно растопили сковавший его лед страха и одиночества.       — Я… я правда чувствую это тепло, Наоми-нечан! — воодушевленно воскликнул блондин, и в его глазах снова вспыхнул привычный, яркий озорной огонек. — Когда дедуля угощает меня вкусным раменом, а бабушка Бивако ругает за новые шалости, но всё равно потом улыбается… Теперь я точно знаю, что не один!       Но затем Наруто чуть тише добавил, признаваясь в своей самой заветной, сокровенной детской мечте:       — Но мне… мне хочется еще больше этого тепла, Наоми-нечан. Не только от взрослых и родных. Я так сильно хочу завести настоящих, верных друзей! Чтобы мы вместе до темноты бегали по черепичным крышам, тренировались до упаду на полигонах, делили пополам одну порцию горячего рамена и никогда-никогда друг друга не бросали. Мне нужны настоящие друзья, которые будут смотреть на меня не как на какого-то «сына героев» или «золотого мальчика», а как на самого обычного Наруто Намикадзе!       Он с замиранием сердца и робкой надеждой посмотрел на Наоми, отчаянно ожидая от неё понимания. Для шестилетнего мальчика, которого вслепую боготворила почти вся Коноха, эта мечта казалась чем-то запредельным и невероятным, но сейчас, в стенах палаты номер 55, он впервые в жизни решился произнести её вслух.       Наоми мягко и чисто рассмеялась. Этот искренний, мелодичный звук, казалось, окончательно разогнал последние остатки серой удушающей тоски в полумраке больничной палаты. Она осторожно перехватила маленькую ладошку Наруто и плавно переместила её со своей груди чуть ниже, аккуратно прижав к большому округлившемуся животу. Мальчик от неожиданности замер и удивленно округлил свои лазурные глаза, чувствуя под ладонью плотную и удивительно теплую преграду.       — Знаешь, Наруто… — прошептала Наоми, с бесконечной материнской нежностью глядя на взъерошенного блондина. — Твой самый первый, самый преданный и верный друг на всю жизнь уже совсем близко. Он здесь, прямо под твоей ладошкой.       И в этот самый миг изнутри живота Наоми отчетливо толкнулся малыш. Его крохотная ножка или кулачок мягко уперлись прямо в ладонь Наруто, словно приветствуя своего будущего защитника и отвечая на его заветную мечту. Мальчик ощутимо вздрогнул от неожиданного всплеска жизни, но руку не убрал. Он остался сидеть неподвижно, завороженно глядя на живот названой сестры и чувствуя, как его сердце заполняет чистая, безграничная радость.       — Этот кроха еще даже не родился, но он уже прекрасно знает твой голос, — ласково продолжала куноичи, и в её глазах вновь блеснули чистые слезы материнской гордости. — Когда он подрастет, я обязательно расскажу ему, как его отважный старший брат Наруто верно охранял наш покой в этой больничной палате. Вы обязательно будете вместе тренироваться до седьмого пота, наперегонки бегать по черепичным крышам Конохи и, конечно же, делить огромные порции рамена. Обещаю тебе, малыш, для него ты никогда не будешь просто «сыном героя». Ты станешь для него самым крутым, самым сильным старшим братом и самым лучшим другом на всем белом свете.       Наруто завороженно смотрел на её живот, и на его полосатом лице медленно, но неудержимо расплывалась самая широкая, искренняя и счастливая улыбка, на какую он только был способен в свои шесть лет. В его маленьком детском сердце, где так долго и болезненно царило гнетущее одиночество, теперь ярким, неугасимым костром горело истинное пламя Воли Огня.       Наруто бережно и мягко убрал ладошку с её живота, но счастливая улыбка на его полосатом лице вдруг сменилась непривычно серьезным, пытливым выражением. Он внимательно, не мигая посмотрел на Наоми, своим обостренным чутьем подмечая каждую мелочь: то, как едва заметно дрожат её тонкие пальцы, когда она пытается поправить белоснежное одеяло, и какая глубокая, затаенная грусть всё еще прячется на самом дне её ласковых глаз за пеленой этих теплых слов. Мальчик, который сам с малых лет привык прятать собственную боль за маской безразличия или счастья, слишком хорошо умел распознавать эту горькую фальшь в других людях.       — Наоми-нечан… — тихо, почти шепотом начал блондин, заглядывая ей прямо в душу своими пронзительными лазурными глазами. — Ты ведь обещала, что этот малыш станет мне самым верным другом. И что мы обязательно будем вместе бегать по крышам… Но почему тогда ты сама так странно улыбаешься? Тебе… тебе всё еще очень больно, да?       Он сделал еще один решительный шаг ближе к высокой больничной койке, заставив молодую куноичи внутренне вздрогнуть от такой суровой, внезапной проницательности шестилетнего ребенка. Наруто Намикадзе наотрез отказывался принимать приторную взрослую ложь — ему была нужна только чистая правда.       — Дедуля Хокаге всегда говорит, что истинный шиноби должен быть сильным, — Наруто шмыгнул носом и крепко, до побеления костяшек, обхватил её тонкую ладонь обеими руками. — Но ты ведь сейчас не на опасной миссии, правда? Тебе совсем не обязательно притворяться сильной передо мной. Тебе… тебе ведь на самом деле очень страшно и больно внутри, да? Из-за того, что его больше нет рядом?       Наоми ошеломлённо замерла, пораженная тем, как легко этот маленький мальчик одним точным ударом разрушил её тщательно выстроенную, казавшуюся безупречной защиту. Вся та внутренняя, разрушительная буря, которую она так отчаянно пыталась скрыть глубоко в себе, чтобы не тревожить ребенка, готова была вот-вот вырваться наружу безудержным потоком. Куноичи застыла, не в силах проронить ни единого слова. Внутренний мир опытной, повидавшей виды воительницы, который она так ревностно оберегала от чужих глаз, был без малейшего труда взломан шестилетним ребёнком. Она растерянно смотрела на Наруто и просто не понимала, как этот ребенок смог так легко, без ключа заглянуть в самые потаённые, кровоточащие уголки её израненной души.       Она и близко не знала, что прямо сейчас сталкивается с чем-то гораздо более глубоким, пугающим и величественным, чем простая детская проницательность. С самого своего первого вздоха Наруто обладал уникальным, неосознанным даром — колоссальной, абсолютной эмпатией, унаследованной от древней материнской крови клана Узумаки и многократно усиленной запертой внутри него бушующей, первозданной чакрой Кьюби. Мальчик ещё совершенно не умел сознательно управлять этой силой, но его тело и разум уже работали словно живой, сверхчувствительный радар человеческих чувств, безошибочно считывающий чужую боль, страх и фальшь.       Для Наруто чужие эмоции никогда не были загадкой. Он не просто видел натянутые, фальшивые улыбки прохожих — он буквально кожей ощущал их удушливый, горький привкус. Мальчик воспринимал чужую скрытую злость, липкий страх и леденящее одиночество так же чётко, как жаркое тепло от костра или прохладу дождевых капель на щеках. Профессиональная маска опытного шиноби, идеальный многолетний самоконтроль куноичи — всё это мгновенно рушилось в прах перед его чистым, первозданным восприятием. Он безошибочно улавливал малейшие колебания чужой внутренней энергии, и прямо сейчас от Наоми к нему шла оглушительная, разрывающая на части волна безмолвного, удушающего горя.       — Ты… как ты это делаешь, Наруто? — едва слышно, одним лишь дыханием прошептала ошеломлённая девушка.       Она чувствовала, как её последняя ментальная защита, которую она так упорно выстраивала перед родителями, окончательно дала глубокую трещину.       — Не плачь, Наоми-нечан, всё хорошо, — Наруто мягко, ободряюще улыбнулся и бережно вытер одинокую слезу, покатившуюся по её бледной щеке, своей крошечной теплой рукой.       Он аккуратно уселся на самый край высокой больничной кровати, придвинувшись как можно ближе к девушке, и ласково погладил её по вздрагивающему плечу. Мальчик изо всех сил старался поделиться с ней тем самым горячим, спасительным теплом, что только что разгорелось в его собственном маленьком сердце. В этот момент его голос звучал удивительно спокойно, зрело и уверенно — совсем не так, как у обычного шестилетнего ребёнка.       — Я заметил это сразу, как только переступил порог палаты, — тихо признался блондин, на мгновение опустив взгляд на свои маленькие руки. — Все вокруг радовались, улыбались, дедуля пускал свои привычные шутки… Но от тебя шёл такой странный, пронизывающий холод. Словно ты совсем одна стоишь под проливным ледяным дождем, а зонтика, чтобы укрыться, у тебя нет. Мне из-за этого сразу стало очень-очень грустно.       Наруто снова поднял на неё свои большие лазурные глаза, в которых теперь читалось абсолютное, кристально чистое понимание чужой беды.       — Меня в деревне многие чрезмерно боготворят и часто смотрят с этой дурацкой жалостью. Я научился чувствовать фальшь, даже если взрослые изо всех сил пытаются притворяться и улыбаться мне в ответ. А у тебя всё совсем по-другому. Тебе просто очень, очень плохо. Но ты больше не должна прятаться от меня, Наоми-нечан. Я ведь обещал, что стану твоим защитником! А защитники нужны как раз для того, чтобы забирать весь этот ледяной холод себе и согревать тех, кого они любят.       Наоми ошарашенно смотрела на маленького Наруто, пока в её растрепанных мыслях постепенно воцарялся долгожданный порядок. Шок от того, как легко её истинные чувства раскусил шестилетний ребёнок, медленно уступал место глубокому, поразительному осознанию. До неё наконец дошло: перед ней сидел не просто осиротевший мальчик, за которым из чувства долга присматривал Третий Хокаге. Наруто обладал удивительным, почти пугающим сакральным даром — он видел людей насквозь, ощущая чужую боль так же остро, как свою собственную. Вся Коноха слепо преклонялась перед ним, клеймила статусом «золотого мальчика» и боготворила, но никто из взрослых даже не попытался разглядеть за этим фасадом самого ребенка. И именно этот одинокий «герой» сейчас оказался единственным во всем мире, кто по-настоящему разделил с ней её удушающее, черное горе.       Израненное сердце куноичи впервые за долгие дни пропустило спокойный, ровный и легкий удар.       Слова мальчика о том, что он готов без раздумий «забрать этот ледяной холод себе», подействовали на Наоми лучше любого сложнейшего медицинского ниндзюцу. Она физически почувствовала, как невидимые железные тиски, мертвой хваткой сжимавшие её грудь последние шесть месяцев, начали медленно, звено за звеном, ослабевать. Глядя на его искреннюю, согревающую улыбку, Наоми окончательно поняла: этот ребёнок, несмотря на все свои собственные шрамы и беспросветное одиночество, сумел сохранить самую чистую, светлую и непорочную душу во всей Скрытой Листве.       — Спасибо тебе, Наруто… — тихо, но уже без прежней удушливой дрожи в голосе произнесла Наоми.       Она осторожно притянула блондина к себе и крепко, с трепетной материнской нежностью обняла его, ласково уткнувшись носом в его непослушную золотистую макушку. Наруто тут же затих, блаженно зажмурился от неизведанного ранее удовольствия и изо всех сил обхватил её в ответ своими маленькими детскими ручками. В этот священный миг в полумраке палаты номер 55 больше не существовало безутешной одинокой вдовы и брошенного сироты — здесь были два по-настоящему близких, родных человека, которые своей искренностью спасали друг друга от удушающей тьмы.       Наоми мягко отстранилась от Наруто, усадила его поудобнее на краю белоснежной кровати рядом с собой и тепло улыбнулась, глядя в его распахнутые, полные искреннего любопытства лазурные глаза.       — Раз уж ты так удивительно хорошо умеешь читать мою душу, братишка, я хочу честно рассказать тебе о нём, — тихо, но уже с гордостью в голосе начала куноичи. — Его звали Акира. Он был просто потрясающим шиноби — невероятно сильным и при этом очень, очень добрым. Знаешь, Наруто, своими повадками он во многом напоминал мне тебя: такой же упрямый, вечно взъерошенный, с легким огоньком в глазах, и никогда, слышишь, никогда не сдавался, в какую бы опасную передрягу ни попал.       Наруто окончательно затаил дыхание, боясь даже пошевелиться, чтобы случайно не спугнуть этот редкий, пронзительно-откровенный момент. Он по-турецки поджал под себя ноги, устроившись поудобнее на краю госпитальной койки, и преданно уставился на Наоми, жадно ловя каждое слетавшее с её губ слово.       — Он погиб на сложной миссии, до последнего вздоха защищая своих товарищей на самой границе Страны Огня, — тихо продолжала Наоми, и хотя её голос на секунду слегка дрогнул, в нём больше не было той давящей, удушающей боли, уступившей место чистой и светлой грусти. — Акира всегда любил повторять, что истинный щит шиноби куётся вовсе не из холодного железа, а из его искреннего желания уберечь тех, кто остался ждать дома. Он ушёл из жизни как настоящий, благородный воин, оставив мне своё самое главное и бесценное сокровище — этого крохотного малыша, что сейчас теплится у меня под сердцем.       Она ласково, с бесконечной нежностью потрепала Наруто по его непослушным золотистым волосам и заглянула ему прямо в душу своими потеплевшими глазами:       — Когда мой сын наконец родится, я всем сердцем хочу, чтобы он вырос таким же храбрым, сильным и чутким, как его отец. И как ты, Наруто. Ты ведь обязательно поможешь мне вырастить его и научить быть настоящим, непоколебимым защитником?       — Я обязательно, слышишь, обязательно сдержу своё слово, Наоми-нечан! — громко, звонко и невероятно уверенно объявил Наруто, и в его лазурных глазах победно заиграло яркое, неугасимое пламя Воли Огня. — Ведь защищать близких и дорогих мне людей — это и есть мой собственный путь ниндзя, даттебайо!       Шестилетний блондин упрямо сжал маленькие кулачки, а на его полосатом лице сияла самая гордая, яркая и решительная улыбка. Мальчик выпрямился во весь свой скромный рост, отчаянно стараясь казаться выше, взрослее и сильнее, и в его больших лазурных глазах зажглось то самое непоколебимое, священное пламя, которому в далеком будущем суждено изменить и перевернуть весь мир шиноби. В этот самый миг, посреди тихой, залитой закатным солнцем больничной палаты, маленькое сердце Намикадзе окончательно и навсегда приняло своё самое главное, нерушимое жизненное кредо.       Наоми заворожённо, не мигая смотрела на мальчика. Громкая фраза «путь ниндзя» из уст шестилетнего ребёнка в любой другой ситуации могла бы прозвучать забавно, нелепо или по-детски наивно. Однако прямо сейчас от Наруто исходила настолько мощная, чистая и первозданная искренняя энергия, что куноичи ни на одну секунду не усомнилась в правдивости его слов. Она отчетливо поняла, что этот удивительный златовласый мальчик действительно без колебаний пойдёт до самого победного конца ради тех, кто стал ему по-настоящему дорог.       Наоми на мгновение задумалась, уходя глубоко в собственные мысли, и её бледное лицо вновь стало очень серьёзным, сосредоточенным. Она ласково, но крепко поймала Наруто за худенькие плечи, мягко заставляя мальчика утихомирить свой бурный восторженный пыл и посмотреть ей прямо в глаза, чтобы уловить всю важность того, что она собиралась сказать.       — Твой путь ниндзя прекрасен, Наруто. И я свято верю каждому твоему слову, — тихо, но с глубоким, весомым нажимом произнесла куноичи. — Но перед тем, как ты примеришь на себя роль верного защитника для моего сына, я хочу взять с тебя ещё одно, куда более важное и сакральное обещание. Поклянись мне, братишка.       Блондин удивлённо моргнул, физически чувствуя, как атмосфера в палате номер 55 мгновенно изменилась, став непривычно торжественной, значимой и гулкой. Он сразу притих, унимая свой детский задор, и преданно уставился на Наоми, готовый жадно внимать любому её слову.       — Пообещай мне, — Наоми нежно, трепетно прижала свою ладонь к его груди, прямо туда, где под черной тканью майки ровно и горячо билось маленькое сердце Узумаки. — Что бы ни случилось с нами в будущем… как бы сильно и безжалостно ни ранил тебя этот жестокий мир шиноби, ты никогда, слышишь, никогда не позволишь черной темноте поглотить твоё внутреннее тепло. Потеря близких людей — это чудовищное, самое беспощадное оружие на свете. Оно оставляет после себя в душе рваную, ледяную пустоту. Эта пустота со временем начинает ядовито шептать, что вокруг никого нет, и силой заставляет человека сдаться, превращая его в безжалостного, холодного слабака. Пообещай мне, что когда вокруг тебя вновь зашумят ледяные бури одиночества, ты не дашь этой злой пустоте сожрать твою добрую душу и твою искреннюю улыбку. Не позволяй этому миру сделать тебя чёрствым. Обещаешь мне?       Наруто замер, не смея даже вздохнуть. В этот трепетный миг шестилетний мальчик своим обостренным эмпатическим чутьем уловил истинный, пугающий смысл её слов. Он внутренне содрогнулся, буквально кожей почувствовав, какая страшная, удушливая и леденящая бездна кроется за потерей самых близких и родных людей. Ему на секунду стало безумно, по-детски страшно, но этот внезапный страх не сломил его зародившуюся Волю Огня. Мальчик шумно шмыгнул носом и изо всех сил, упрямо закивал головой.       — Обещаю, Наоми-нечан! — твёрдо, со всей детской решимостью выдохнул блондин, и на его полосатом лице снова ярким солнцем расцвела та самая чистая, согревающая улыбка, которую теперь он поклялся беречь во что бы то ни стало. — Я никогда, ни за что не стану злым! Назло всем-всем!       Наоми с непередаваемым облегчением улыбнулась в ответ — искренне, тепло, без единой капли прежней гнетущей фальши и тоски — и ласково потрепала Наруто по его непослушным золотистым волосам.       Мальчик блаженно зажмурился от удовольствия, чувствуя себя самым настоящим, великим героем, который только что успешно выполнил самую важную и сложную миссию в своей жизни. Ледяная пустота, о которой они так серьезно говорили секунду назад, окончательно отступила прочь, испугавшись той чистой, искренней и мощной связи, что навеки зародилась между ними в этой тихой, залитой угасающим закатным светом палате.       Однако их хрупкую, согретую теплом семейную идиллию внезапно прервал негромкий, деликатный стук, и массивная дверь палаты плавно отворилась. На пороге показался мужчина в безупречно белом медицинском халате с зажатым в руке планшетом для записей. Врач вежливо кашлянул, привлекая к себе внимание замерших родственников, и его строгий, профессиональный взгляд тут же переместился на блондина, по-прежнему сидевшего на самом краю больничной койки.       — Извините, что прерываю вашу беседу, — мягко, но настойчиво произнес доктор, неторопливо проходя вглубь залитой закатным светом палаты. — Наоми-сан, подошло время планового вечернего осмотра. Нам необходимо тщательно проверить все твои показатели и узнать, как себя чувствует малыш. Наруто-сан, — медик повернулся к маленькому Намикадзе и ободряюще ему кивнул, — боюсь, на время процедур вам всё-таки придется выйти в коридор.       Наруто на удивление отреагировал абсолютно спокойно: маска детского озорства сменилась сдержанностью юного защитника. Он послушно слез с высокой кровати, низко, по всем правилам вежливости поклонился целителю в знак глубокого уважения и тепло улыбнулся на прощание названой сестре, давая понять, что его дозор за дверью продолжается.       — До встречи, Наоми-нечан! — весело помахал рукой блондин, лавируя между медицинскими тумбами и аккуратно пятясь к выходу. — И спасибо тебе… огромное спасибо!       Дверь за ним мягко затворилась. Мысленно Наоми ещё раз горячо и трепетно отблагодарила Наруто, чувствуя, как на измученной душе впервые за долгие месяцы стало легко, спокойно и удивительно тепло. Она проводила нежным взглядом закрывшуюся дверь и бережно приложила ладонь к груди, прислушиваясь к биению собственного сердца.       То томительное, удушающее чувство леденящего одиночества, которое ещё пару часов назад казалось вечным и неподъемным, полностью рассеялось без следа. Маленький шестилетний мальчик с непослушными золотистыми волосами и бездонными лазурными глазами умудрился сотворить для неё настоящее чудо: он не просто без труда сорвал с неё фальшивую маску напускной силы, а буквально заново научил её дышать полной грудью.       Впервые после трагической гибели Акиры на далекой границе Наоми смотрела в грядущее не с парализующим страхом, а с робкой, но бесконечно тёплой надеждой. Она прекрасно понимала, что впереди её ждёт ещё немало тяжелых испытаний и суровых законов мира шиноби, но теперь в ней крепла абсолютная уверенность — её будущий сын родится под мирным небом Конохи, где у него уже есть самый сильный, преданный, любящий и чуткий старший брат во всей Скрытой Листве.       — Ну что, Наоми-сан, пульс стал гораздо ровнее, да и чакра полностью стабилизировалась, — удивлённо улыбнулся лечащий врач, внимательно изучая обновленные показатели на экране своего планшета. — Похоже, наш юный златовласый гость лечит израненные души ничуть не хуже профессиональных медиков. Что ж, а теперь давайте проверим, как там поживает сам малыш.       Уже закрывая за собой массивную дверь палаты номер 55, Наруто испуганно ойкнул и смешно втянул голову в плечи. До мальчика наконец-то дошло то, о чём он напрочь позабыл во время душевного разговора: сколько сейчас времени на часах. За просторными окнами госпиталя вовсю сгущались сизые вечерние сумерки, а янтарный закат окончательно уступил место ночной прохладе. Это могло значить лишь одно — дома его наверняка уже заждалась очень грозная Бивако.       Маленький Намикадзе прекрасно, на собственном опыте знал, что супруга Третьего Хокаге в моменты праведного гнева страшнее любого элитного шиноби Конохи. Особенно когда кто-то без предупреждения опаздывает к семейному ужину. Прижав кулачки к груди и стараясь не шуметь своими бесшумными сандалиями, маленький защитник со всех ног припустил по длинному больничному коридору. На ходу он лихорадочно, со всей детской фантазией придумывал самое убедительное и лучшее оправдание, лишь бы избежать долгой и строгой бабушкиной лекции.

***

      Юный Намикадзе лежал в самой глубине своей погруженной в полумрак комнаты, утопая в подушках мягкой кровати. Пространство вокруг него дышало ночной прохладой, а сквозь неплотно задернутые шторы проникал призрачный, серебристый свет луны. Он ложился на пол косыми полосами, вырисовывая на паркете причудливые, зыбкие тени, которые казались живыми в этой абсолютной тишине.       Еще несколько часов назад все было иначе. Их вечерний разговор с сестрой — удивительно теплый, трепетный и искренний — должен был стать спасительной гаванью. Наоми мягко, слово за словом, рассеяла тучи его привычных детских страхов, оставив после себя хрупкое ощущение долгожданного облегчения. Но едва в доме погасли огни, как на месте ушедших тревог в груди зашевелилось нечто совершенно иное. Это новое чувство было смутным, ускользающим и пугающим именно своей безымянностью. Мальчик пытался поймать его, перебирал в уме, рассматривал со всех сторон, словно диковинный гладкий камешек, поднятый со дна реки, но так и не находил слов, способных его описать. Оно ворочалось внутри, не давая сомкнуть глаз и окончательно разгоняя остатки сна.       «Интересно, как там сейчас Наоми?» — безмолвно выдохнул блондин в звенящую пустоту, устремив задумчивый взгляд в темный, утопающий в тени угол потолка.       Он отчаянно, всей душой надеялся, что их внезапное вечернее откровение помогло сестре сбросить с хрупких плеч давивший на нее невидимый груз, и что прямо сейчас она наконец обрела заслуженный покой в объятиях безмятежного сна. Однако эта глубокая, обострившаяся до предела эмпатия, причудливо смешавшаяся с новорожденной, щемящей заботой, почему-то напрочь лишила покоя его самого. Чужое облегчение, вместо того чтобы принести умиротворение, отозвалось в его груди странным, пульсирующим волнением, заставляя чутко, едва дыша, ловить каждое мимолетное движение воздуха за глухой стеной.       Простыни, еще недавно казавшиеся ласкающе шелковистыми и прохладными, теперь словно кололи кожу сухой, безжалостной травой. Тяжело, со свистом вздохнув, блондин судорожно перевернулся на левый бок и подтянул колени к самой груди. Он попытался укрыться тяжелым одеялом с головой, надеясь спрятаться от навязчивого, проникающего под веки лунного сияния. Спасения не было. Буквально через минуту душный плен заставил его резко сбросить ткань на пол, круто повернуться на правый бок и замереть, невидящим взором уставившись на глухую, запертую дверь комнаты.       Мальчик метался по огромной постели, безуспешно пытаясь отвоевать у ночи хотя бы клочок покоя. Он то ничком падал на живот, исступленно утыкаясь лицом в подушку, словно надеялся задушить в ней роящиеся мысли, то вновь беспомощно оказывался на спине, раскинув руки в стороны в тщетной попытке поймать ускользающую прохладу спальни. Каждый шорох его тела казался оглушительным взрывом в звенящей пустоте дома, а матрас, еще вечером казавшийся верхом блаженства, теперь ощущался жестким, чужим и пугающе неудобным.       Все привычные уловки рушились одна за другой. Блондин изо всех сил зажмуривал глаза, приказывал разуму замолчать и послушно отсчитывал прыгающих через изгородь воображаемых лягушек, но стоило ему добраться до первого десятка, как сквозь морок сознания безжалостно проступали черты лица Наоми. Сон не просто отступал — он изощренно дразнил его, колеблясь где-то на самой грани восприятия, но не позволяя спасительному забытью сомкнуть свои объятия. На лбу мальчика проступила мелкая, холодная испарина, а некогда аккуратно заправленная постель под ним окончательно превратилась в измятый, истерзанный ком ткани. В конце концов, в пух и прах разбитый в этой безрезультатной борьбе с собственным разумом, юный Намикадзе замер посреди разворошенной кровати. Он дышал тяжело, прерывисто, безмолвно признавая свое полное поражение перед лицом этой бесконечной, бессонной ночи.       Окончательно выбросив белый флаг в этой безмолвной войне, Наруто резким, порывистым движением сел на край постели. Свесив ноги вниз, он на мгновение оцепенел, когда его босые ступни коснулись гладкой, спасительной прохлады деревянного пола. Стены собственной комнаты теперь казались ему тесной, удушливой клеткой, оставаться в которой наедине с роящимися мыслями стало решительно невозможно. Внезапно обострившаяся жажда, доселе дремавшая где-то на периферии сознания, вспыхнула с новой силой, послужив идеальным, спасительным предлогом для того, чтобы наконец прекратить эту изнурительную и бессмысленную борьбу за сон. Ему до боли в груди, до хрипа необходимо было сделать хотя бы один единственный глоток ледяной воды, способный смыть вязкую, застрявшую в самом горле сухость.       Стараясь не издавать ни единого лишнего шороха, мальчик плавно скользнул с кровати вниз. В звенящей, хрустальной тишине ночи любое его мимолетное движение казалось гропоподобным. Он судорожно затаил дыхание, панически боясь, что старые половицы предательски заскрипят под его весом и выдадут его присутствие. На цыпочках, едва касаясь пола, Наруто приблизился к массивной деревянной двери. С предельной осторожностью, затаив дыхание, он повернул металлическую ручку и приоткрыл створку — ровно настолько, чтобы его тонкий детский силуэт мог беспрепятственно проскользнуть в образовавшуюся щель.       Длинный коридор фамильного поместья встретил его осязаемым, густым полумраком и волной бодрящей прохлады. Огромный дом спал, скованный мертвым безмолвием, в котором пугающе отчетливо, словно удары метронома, раздавался тяжелый, мерный стук старинных настенных часов где-то на нижнем этаже. Направляясь в сторону кухни, Наруто ступал поразительно мягко, неосознанно копируя повадки дикого кошачьего хищника на ночной охоте. Хотя сам он в эти секунды чувствовал себя скорее бесплотным, напуганным призраком, по ошибке забредшим в чужие, неизведанные владения. И с каждым сделанным шагом к ночному холоду коридора все сильнее примешивалось странное, щемящее предвкушение: мальчику казалось, будто эта вынужденная вылазка должна была вот-вот открыть ему истину и принести долгожданные ответы на все смутные, терзающие душу тревоги.       В пространстве просторной кухни безраздельно властвовал глубокий, почти осязаемый покой. Сквозь широкое оконное стекло непрерывным потоком струился призрачный серебристый свет луны, который мягко, скользящими штрихами очерчивал безупречно ровные ряды фарфоровых чашек и начищенную до зеркального блеска металлическую утварь. Наруто бесшумно, точно сотканная из сумрака тень, приблизился к обеденному столу. Тонкие пальцы обхватили прохладную ручку тяжелого стеклянного кувшина, и мальчик аккуратно наклонил его над стаканом. В звенящем безмолвии спящего дома тонкий, хрустальный перезвон рождающейся водяной струи показался ему оглушительным, сродни грохоту весеннего водопада.       Мальчик приник губами к краю стакана и сделал первый, робкий глоток. Прохладная, чистая влага мгновенно коснулась опаленного бессонницей, пересохшего горла, приятной, спасительной волной остужая разгоряченное изнутри тело. Он пил нарочито медленно, с каким-то интуитивным, почти благоговейным трепетом, отчетливо ощущая, как с каждым новым глотком ночная свежесть лениво растекается по венам. Живительная вода слой за слоем смывала с его сознания удушливые остатки затянувшегося забытья.       Осушив стакан до самого дна, Наруто с предельной осторожностью вернул его на место и, подавшись вперед, облокотился на широкий деревянный подоконник. Свой задумчивый взгляд он устремил наружу, в туманную глубину погруженного в сон внутреннего дворика поместья. Мальчик медленно опустил веки и сделал глубокий, подчеркнуто размеренный вдох, отчаянно пытаясь одной лишь силой воли обуздать хаотичный вихрь мыслей в своей голове. Он упрямо, с детским ожесточением твердил самому себе, что причин для паники нет: Наоми ведь так искренне улыбалась ему, их тяжелый разговор остался позади, а прежние страхи рассеялись без следа. Наруто внушал собственному разуму, что эта внезапная, щемящая тревога — не более чем глупая, злая шутка разыгравшегося воображения, спровоцированная слишком мягкой постелью и обманчивой ночной атмосферой. Его взволнованное сердце постепенно усмиряло свой бешеный, рваный ритм, послушно подчиняясь монотонному безмолвию дома, однако где-то в самых потаенных уголках души крошечная, острая иголочка беспокойства все еще продолжала едва ощутимо покалывать, наотрез отказываясь исчезать.       Оглушительный, неестественно резкий грохот безжалостно, в один единый миг разорвал хрупкую ночную тишину, заставив Наруто испуганно вздрогнуть всем телом. Пальцы мальчика судорожно разжались, и опустевший стеклянный стакан с глухим, глубинным стуком повалился на деревянную столешницу. Оставшаяся на донышке вода мгновенно разлилась глянцевой прозрачной лужей, отражая осколки лунного света, а сам хрустальный сосуд стремительно покатился к самому краю, каким-то невероятным чудом замерши в сантиметре от неминуемого падения. В дальнем, погруженном в сумрак конце коридора, заставив содрогнуться вековые стены старого поместья, с яростным, глухим пушечным ударом распахнулась настежь тяжелая входная дверь. Секундой позже мимо темного кухонного проема, едва не задевая плечами дверные косяки, безумным вихрем пронеслась стремительная, изломанная бегом тень.       В то же недоброе мгновение до слуха замершего блондина долетел звук, от которого все внутри мгновенно покрылось ледяной коркой — прерывистые, задушенные и полные непереносимой, захлебывающейся боли всхлипы. К его глубочайшему, неописуемому потрясению, этот горький, надрывный плач принадлежал самому близкому, дорогому его сердцу человеку. Голос, до неузнаваемости сдавленный страшными рыданиями, принадлежал бабушке, чью непоколебимую стойкость он привык видеть каждый день. Судорожно, с болезненным хрипом ловя обреченными губами морозный ночной воздух, она промелькнула бледным, неуловимым призраком в створе распахнутой входной двери и без оглядки растворилась в глухой, черной, пугающе бездонной пустоте раскинувшегося ночного двора.       Сердце Наруто судорожно пропустило удар, а затем бешено, до подступающей к горлу тошноты заколотилось в грудной клетке. Вся та смутная, тягучая тревога, что изводила его в постели и не позволяла сомкнуть глаз, в одну короткую секунду обрела ужасающую, ослепительную ясность. Это не было глупой детской паранойей или игрой уставшего разума — это было чистейшее, первобытное предчувствие грядущей катастрофы.       В голове ядовитым вихрем закрутились пугающие, обрывочные мысли: если всегда сильная, непоколебимая бабушка, бывшая для него символом абсолютной защиты, бежит в глухую ночь в таком безумном отчаянии, значит, с Наоми произошло нечто по-настоящему непоправимое. Сестра в смертельной опасности — он ощущал это почти физически, каждой натянутой струной своего тела, каждой клеточкой существа.       Совершенно позабыв о том, что он остался босиком и в одной лишь легкой домашней пижаме, Наруто сорвался с места. Словно подстегнутый резкой вспышкой адреналина, мальчик пулей вылетел из кухни в коридор и отчаянно бросился вслед за скрывшейся в темноте фигурой. Он был готов без раздумий броситься в леденящую ночную прохладу, проглотить обжигающий легкие воздух и бежать без оглядки до тех пор, пока не отыщет правду.              У самого порога Наруто резко, всем телом затормозил, едва не поскользнувшись босыми ногами на зеркально гладком деревянном полу. Прямо у распахнутых настежь дверей, окончательно сокрушая и растаптывая остатки ночного покоя своим внезапным, потусторонним появлением, глухой стеной выросла безмолвная фигура. Из густой, липкой тени дверного проема на замершего мальчика безразлично смотрел оперативник АНБУ. На его лице монолитным изваянием застыла мертвенно-бледная, безжизненная фарфоровая маска, а скрытый под глубоким темным капюшоном взгляд был неподвижно, стеклянно устремлен в ночную даль — туда, где в непроглядной черноте сада только что бесследно растворился силуэт охваченной горем женщины.       Шиноби стоял неестественно, пугающе прямо, словно высеченная из цельной скалы статуя. Даже тяжелые полы его длинного штурмового плаща оставались монолитными, ни разу не колыхнувшись от яростно ворвавшегося в дом ночного ветра. В этой зловещей, мертвой неподвижности сквозило такое леденящее душу равнодушие, которое чудовищным, противоестественным контрастом резало сознание на фоне недавней безумной истерики бабушки. Загадочный агент не сделал ни единого, даже самого мимолетного движения, чтобы остановить женщину, и ни на миллиметр не повернул головы в сторону запыхавшегося, дрожащего от первобытного страха блондина.       Присутствие элитного ликвидатора и гвардейца Хокаге в стенах дома в столь глухой, неурочный час могло свидетельствовать лишь об одном: в мире произошло нечто настолько страшное и неотвратимое, что это уже невозможно было утаить или исправить. Пространство вокруг них в одно мгновение будто насквозь пропиталось удушливым, осязаемым запахом неминуемой беды. Наруто, застыв беззащитным зверьком подле этого безмолвного, бездушного стража, отчетливо почувствовал, как по его позвоночнику пробежал колючий мороз, а горло намертво перехватило от подступившего, парализующего волю липкого ужаса.       — Что… Что случилось? Куда побежала бабушка? — голос Наруто сорвался на сиплый, едва слышный шепот, в котором мертвой хваткой переплелись первобытный детский испуг и глухая, отчаянная мольба.       Мальчик сделал робкий шаг вперед, заглядывая в пустые, бездонные прорези фарфоровой маски, словно в глубине этого бездушного фарфора он все еще надеялся разглядеть хотя бы каплю обыкновенного человеческого тепла, искру сострадания к чужому горю.       Однако оперативник АНБУ даже не дрогнул. Он продолжал стоять неподвижно, устремив свой нечитаемый взгляд куда-то далеко сквозь ребенка, в холодную, равнодушную ночную пустоту распахнутого двора. Наступила тяжелая, удушливая, почти физически давящая пауза, в которой отчетливо слышался лишь сиплый свист ветра, вольно гуляющего по опустевшему коридору поместья. Опытный, закаленный в боях шиноби, чьи руки привыкли безропотно исполнять самые жестокие и кровавые приказы деревни, сейчас столкнулся с тем, к чему невозможно подготовить ни одного бойца — с чистым, невинным детским взглядом, до краев наполненным хрупкой надеждой и парализующим ужасом. Правда, которую этот вестник принес на хвосте уходящей ночи, была слишком разрушительной, слишком черной. Она была способна в одно мгновение вдребезги разбить, превратить в пыль весь хрупкий мир маленького блондина, и безмолвный воин это прекрасно понимал.       — Вам нужно вернуться в постель, Наруто-сан, — наконец раздался из-под маски глухой, намеренно бесстрастный голос, в котором, вопреки всей подготовке шиноби, сквозило тщательно скрываемое, натянутое до предела напряжение. — Ночью гражданским не место на улице.       — Нет! Скажи мне! — Наруто упрямо шагнул еще ближе, сжав маленькие кулаки с такой силой, что костяшки мгновенно побелели, а ногти до боли вонзились в ладони. — Бабушка плакала… Она никогда не плачет! Что произошло с Наоми?!       Этот отчаянный, полный детского горя вызов заставил оперативника едва заметно качнуть головой. Агент АНБУ на долю секунды отвел скрытый маской взгляд в сторону, трусливо уходя от прямого зрительного контакта с ребенком, и плавно, словно змея, отступил на полшага назад. Этим коротким движением он монолитной стеной закрыл собой последний проход на улицу, лишая мальчика малейшего шанса прорваться наружу.       — Это может подождать, — холодно и отстраненно отчеканил боец, чей голос теперь напоминал удары ледяных капель о камень. Он отчаянно пытался спрятать за этим напускным, профессиональным безразличием страшную, горькую истину. — Возвращайся в комнату. Это приказ.       Каждое сухое, безжизненное слово стража, каждая его очевидная попытка трусливо увильнуть от прямого ответа лишь сильнее разжигали в груди Намикадзе леденящую, непоколебимую уверенность: случилось нечто непоправимое, страшное и окончательное.       Внезапно Наруто резко, на полуслове замолчал. Он низко опустил голову, сознательно пряча в густой тени упавшей на лоб блондинистой челки внезапно блеснувшие лихорадочным блеском глаза, и тяжело, надрывно вздохнул, искусно изображая полное, безоговорочное покорное поражение. Однако в его маленькой, но удивительно сообразительной голове, привыкшей выживать наперекор любым обстоятельствам, в эту самую секунду с бешеной скоростью зрел отчаянный и дерзкий план. Вступать в открытый спор с элитным шиноби лицом к лицу было заведомо проигрышным делом — эта мертвая фарфоровая маска не дрогнула бы и не уступила ни при каких обстоятельствах. А значит, оставался единственный путь — подыграть бездушному вестнику.       — Хорошо… — едва слышно, с фальшивой, надломленной покорностью протянул блондин, демонстративно шмыгнув носом для пущей убедительности и окончательно усыпляя бдительность стража. — Я пойду к себе…       Мальчик медленно, словно нехотя, развернулся на пятках и, едва слышно шаркая босыми ногами по мертвенно-прохладному полу, поплелся обратно, растворяясь в густой глуши темного коридора. Он двигался нарочито лениво, утрированно опустив хрупкие плечи и всем своим беззащитным видом демонстрируя безмолвному стражу, что полностью смирился с суровым приказом и послушно возвращается в уединение своей спальни. За его спиной, словно осязаемый физически груз, по-прежнему неотрывно следовал тяжелый, бдительный взгляд оперативника АНБУ, который сквозь прорези фарфоровой маски фиксировал каждый миллиметр его движений, до последнего убеждаясь, что ребенок беспрекословно подчинился воле старшего.       Однако Наруто и в мыслях не допускал возможности сдаться. Как только за глухим поворотом коридора неподвижный силуэт шиноби наконец скрылся из виду, вся его напускная покорность испарилась без остатка, уступив место ледяной решимости. Вместо того чтобы повернуть к дверям своей опостылевшей комнаты, он бесшумно, словно сотканная из ночного сумрака тень, круто метнулся в противоположную сторону — назад, к спасительному пространству кухни. В его распоряжении была крошечная фора в несколько драгоценных, ускользающих секунд, пока элитный боец оставался в абсолютной уверенности, что полностью контролирует ситуацию. Широкое окно кухни, выходящее прямиком в дикие, густые заросли заднего двора, оставалось его идеальным, единственным не замеченным врагом путем на желанную свободу. Там, в пронзительной ночной прохладе, обезумевшая от горя бабушка искала Наоми, и ради этой единственной крупицы правды юный Намикадзе был готов пойти наперекор любым законам, запретам и приказам этого мира.

Продолжение следует...