Тайна

Было что-то, что связывало Блэка и Горбатика, о чем они никогда не рассказали бы ни единой живой душе. Блэк ненавидел себя. И раньше эта ненависть, этот стыд и вина были заперты в рамки. Ограничены эгоизмом, нездоровой фиксацией на одном себе, никого больше в его мире не существовало. Только он один и его боль. Он мог подолгу винить себя за любой проступок, мог часами разглядывать своё отражение в зеркале пытаясь высмотреть монстра, сидящего у него в груди. Каждый раз встречаясь с позорным провалом доктор пытался найти себе наказание, старался выиграть контроль над непослушным телом и находя его он жалел, жалел себя всё больше, будто маленького ребенка. Жалел, что не сделал больнее, страдая и корчась на коленях, холодной и одинокой лаборатории, хоть пламя его и не способно было обжечь или ранить – обугленный металл вполне справлялся с задачей. До конца жизни будет он помнить те пару дней, которые он потратил на признания для всех. Как же он ненавидел себя тогда. Отвратительное чувство притворства в лицах других людей, его друзей. Они слишком легко были готовы простить его. Совершенно безнаказанно, безболезненно. Они раскрывали свои руки, готовые принять новоиспечённого предателя, наивно подставляя брюхо под его еще не затупившийся нож. Какой же сильной была та неприязнь, как дёготь она не спеша заполняла всё тело, еще горячая и вязкая. Как он посмел их обмануть? Обмануть бедных людей, заставив их полюбить его настолько что он смог завоевать их доверие, а ведь он не является ничем большим кроме как грязного отвратительного монстра, но почему-то никто этого не видел и не замечал, либо выбирал не замечать. Жажда наказания, неприязни к себе, всеобщего осуждения преследовали его. Ему необходим был безразличный судья и палач которые решили бы его судьбу. Но он не получил ничего из этого. Всё что подарила ему судьба была поддержка. И к этому он не был готов. Единственный кто правильно отреагировал, кто сделал именно то, в чем нуждался доктор был никто иной как Чанзи. Казалось, он по-настоящему возненавидел его, самый близкий человек стал судьей в этом нелёгком деле. Но даже всей той ярости, что одарила его Пылетопия, не хватало чтоб заполнить и часть того, чего ожидал получить Блэк. Через какое-то время Чанзи и вовсе ушел. Не было ни ненависти. Ни поддержки. Ни суда присяжных, ни самого судьи. Тогда Блэк стал ими всеми – мнимыми силуэтами за скамьями, верным псом Фемиды и палачом, державшего лезвие у глотки. Теперь он был мучеником, несшим на себе бремя несчастного. Теперь он получал от людей жалость и каждый раз с кровью пытался выпустить эту мерзкую жалость наружу. Но об этом знали все. Как только они сумели размять запястья от оков, что Варнер наложил на них, все будто забыли злодея всеобщей сказки. Складывалось ощущение, что ни у кого попросту не осталось времени и сил винить других. Чанзи и Блэку понадобилось какое-то время, прежде чем последний был готов рассказать о том, что ему пришлось пережить вовремя работы на Варнера. Сначала это были легкие намеки, попытки прощупать почву, понять готов ли волшебник слушать речи, которые, по сути, не были ничем большим кроме как запоздалых оправданий. В начале мужчина и вправду не хотел его слушать, очень тяжело ему далось предательство Блэка, и ещё тяжелее ему было смирится с этим, но чем больше и чаще Блэк вдавался в подробности, тем суровее становился собеседник. Каждый раз, когда он начинал злиться черты его лица грубели, сильнее всего это выражалось в глазах, они горели ярче чем путеводные огни звезд на небе, кожа покрывалась тонкой паутиной мимических морщин, и кровь, приливавшая к лицу, одаривала его румянцем, украшая уже и без того темную кожу, выделяя и тёмные круги под глазами. Так было и тогда, когда Блэк впервые решился упомянуть про телесные наказания. -Козёл. – это было всё, что смог выдавить из себя Чанзи. Блэку тогда не оставалось ничего большего кроме как посмеяться и ответить «есть такое». Казалось, примирение с Чанзи, прощение Арнирцев и вместе с этим их любовь и уважение, поддержка друзей и воссоединение с семьёй должны были помочь ученому в избавлении от его мук, от всех тех навязчивых мыслей в голове. Но тут ненависть и вина сумели пробить стены, усиленно их сдерживающие, они быстро растеклись, заползая во все углы жизни, умело прожигая их насквозь. Ключом к их побегу был лишь один ребёнок. Горбатик. Каждый раз смотря на него Блэку становилось стыдно. Стыдно за то, что он жалел себя каждый раз, когда ему приходилось сталкиваться с гневом Варнера, за то, что он трясся за каждый шрам, оставленный на его теле этим монстром. За то, что он выставлял себя жертвой и великим мучеником раз за разом рассказывая свою историю. Он относился к себе как к ребенку. Любил и ненавидел себя, воспитывал в себе эту беспомощность беспардонно протягивая руки людям, надеясь на их милосердие. Но в отличии от Горбатика – он не был ребенком. И всегда мог уйти в безопасность стен лаборатории, с которой он успел породнится. Тот же был заперт в одном замке с Ним, без какой-либо свободы и намёка на безопасность, на спокойную жизнь. Одному Арниру известно, что пришлось повидать и пережить этому человечку. Часть он не помнил, а то, что помнил рассказать не мог и вообще старался не трогать ту часть мозга, бережно хранящую воспоминания о «господине». Блэк не мог простить самому себе то, что подсознательно он сравнивал себя с Горбатиком. За это было неимоверно стыдно. В то время как Доктор получал поддержку чуть ли не всего мира, обладал роскошью в виде безопасного теплого дома, где его всегда ждал обед, чистой заправленной постели, друзей и в конце концов свободой. Хоть последняя и была ограничена, но он не был обязан сообщать куда и зачем направляется (до поры до времени). Но он всё еще имел наглость просить помощи, сидеть на холодном полу лаборатории и оплакивать свою несчастную жизнь. У ребёнка этого не было. Возможно, только лишь возможно, Горбатик тоже иногда думал в таком ключе и о Блэке? Было стыдно признать, что тот очень сильно надеялся на это. Цеплялся за эту надежду, дабы защитить своё жалкое самолюбие, не желая подставлять его под лезвие ножа правды. Хотя какая там правда? Только самому Горбатику было известно, что он там думает о докторе. Он снова плакал. Сердце кровью обливалось видеть его таким. Обычно малолетний партизан если и плакал, то по мелочам – разбитый глиняный горшок или упущенная бабочка. Да и ему простительно было плакать о таком. Но когда дело доходило до чего-то более серьезного – он оцепеневал, опускал голову, глаза при этом становились стеклянные, как у рыбы, выброшенной на берег приливом, не показывал ни единой эмоции, всегда из последних сил сдерживал слезы, но они, как назло, собирались в уголках глаз и горячими бусинами скатывались по щекам. Сегодня ему повезло, Блэк задержался в лаборатории, работа продвигалась медленно, и мужчина не мог никак сконцентрироваться, когда же у него из рук начало всё валиться он наконец решился взять перерыв. Тут-то он и услышал тихие всхлипы из пристройки к лаборатории. Именно там жил Горбатик. Планировалось, конечно, достроить как минимум ещё одну комнату для Чанзи и Блэка, но это всё откладывалось на неопределенный срок – Чанзи банально не успевал совмещать роли Советника, Волшебника и, после триумфального возращения, по сути, Руководителя деревни, так ещё и сына и порядочного парня. На данный момент тот всё ещё жил в Пылетопии, стараясь как можно чаще забегать на полянку у лаборатории Блэка. Поэтому тут были только они двое. У доктора давно выработалась привычка ходить так тихо, как только ему позволяли ноги. И если обычно это был весьма полезный навык, то сейчас неожиданное появление в дверях комнаты могло очень напугать мальчика, поэтому подбираясь ближе к комнате, Блэк старался переместить свой вес на каблук туфель отстукивая мерный ритм, чтоб ребёнок мог хотя бы притворится что он в порядке, прежде чем на него нападут с вопросами. Стук в дверь давал ещё секунды на подготовку. -Горбатик? – Спросил Блэк темноту комнаты, приоткрывая в неё дверь. В голове промелькнула мысль о том, какой глупый всё же это вопрос. Мало того, что любой его задающий прекрасно знает на него ответ, так ещё почти никто не дожидается его. Риторический вопрос был последней попыткой оттянуть время. Своеобразный последний глоток воздуха как для ребёнка, так и для Блэка, который уже представлял, что ему надо будет говорить и выслушивать. По своему обыкновению он замялся. Сидел на краю небольшой кровати смотря в пол. Глаз он не поднимал, будто делая вид что ничего и никого нового в его комнате не появилось. Старался даже не хлюпать носом лишний раз, будто боясь показать своё присутствие. Блэк не дожидался ответа, Горбатик не издал ни звука. Волшебнику ничего не оставалось, кроме того, чтобы пройти внутрь и сесть возле кровати. Протезы послушно скрипнули стоило ему только сесть на колени, позу довольно быстро пришлось сменить, уж невыносимо больно впивались края протезов в оставшуюся ногу. Горбатик старался не смотреть на него, как только Блэк появился в его поле зрения, он едва отвёл взгляд в сторону так чтобы этого никто не заметил. Тот же не смел двинутся, дабы не ломать защиту ребёнка. Если ему так комфортнее – пусть не смотрит. Блэк прищурился, стараясь сильно не светить в лицо мальчика, и хоть его глаза освещали пространство лёгкой дымкой – близко к лицу такие ночники всё же были неприятны. Они оба молчали, от неловкой тишины спасали тихие всплески в аквариуме, от одного весьма беспокойного фугу, трепетание крылышек мотыльков и их соседки-феи о стенки стеклянной баночки и редкие всхлипы Горбатика. Долго так сидеть они не могли, Блэк уже чувствовал подкрадывающееся раздражение, скорее вызванное усталостью нежели тем, что мальчик активно избегал общения с ним, хоть и явно ждал какой-то помощи. Это безусловно оставляло свой отпечаток, масла в огонь добавлял факт того, что, по сути, он сам напросился на это. Так он мог просто пройти мимо и отправится прямо сейчас спать, и ему бы не пришлось прикрывать глаза от щиплющей боли несправляющихся капилляров, не пришлось бы и тяжело вздыхать, аккуратно пытаясь подобрать слова и вопросы, не отвлекался бы он и на надоедливое хихиканье феи, которая упивалась страданиями этих двоих. Но если бы он просто ушел еще долгое время он бы чувствовал себя неимоверно паршиво. Лучше потратить одну ночь, чем винить себя неопределенное количество времени (да и подрывать отношение с его помощником очень не хотелось). - Ты плачешь? «Какой глупый вопрос», - подумал Блэк и даже скривился, не веря, что только спросил такое. – Почему? Горбатик топорно дернул головой, отвечая тем самым что-то среднее между «нет» и «не знаю» и тут же так же дёргано утёр нос. Его рука застыла на некоторое время у носа, будто бы пережидая что-то, копила силы и энергию, прежде чем вернуться в исходное положение. В данный момент он был не совсем здесь. в его отрешенных глазах невозможно было прочитать то, о чем он думает, реакции были заторможены, а движения наоборот не к месту быстрые, резкие и очень неаккуратные, сложно назвать их неуклюжими, может неуправляемыми, так как его мозг был занят чем то явно более важным чем созиданием контролирования конечностей. Они просидели так ещё какое-то время пока Блэк пытался придумать дальнейший план действий, его беспокойная изнеможённость совсем не вязались с пассивностью Горбатика. Но, он так и не придумал что делать, всё что у него вышло это тяжело вздохнуть и раскинуть руки в стороны, приглашая ребёнка в объятия. Это на удивление вызвало хоть какую-то реакцию: Горбатик поднял на него глаза. Он не изменился в лице и почти тут же увёл взгляд, но головой подался к Блэку, тот же не сразу понял, что мальцу для такого нужно неудобно перегибаться через кровать, чтобы доставать до него, сидящего на полу. Не разымая рук, он перебрался на постель. Горбатик на объятия не отвечал, но и не противился им, даже наоборот, когда Блэк уселся рядом, он сам повёл телом к нему, опираясь на его плечо. Мужчина никогда без предупреждения не лез к нему, даже сейчас он лишь слегка касался плеч, не возлагая никакого веса на него, боясь напугать ребёнка или как-то ему навредить, случайно напомнив о недалёком прошлом. Малышу было довольно сложно полностью адоптироваться к новой жизни, а в особенности к Чанзи, который был уж очень экспрессивным человеком, часто рассказывая истории он обильно жестикулировал чем раз за разом пугал Горбатика, тому приходилось постоянно пригибаться или закрывать голову руками, за что волшебник много извинялся. -Ты можешь мне рассказать. – после долгого молчания голос у доктора хрипел больше обычного. Мальчик не отвечал, только его губы предательски задрожали, а глаза снова наполнились слезами. «Он явно не готовился ко сну и ещё не спал, - отметил для себя Блэк, - А значит, это не кошмар. За сегодня ничего страшного не происходило, так что и реакцией на что-то свежее это тоже не может быть». Всхлип. Блэк иногда опускал взгляд на Горбатика, пытаясь высмотреть что же могло быть причиной его расстройства, но потом снова отводил и рассматривал комнату. Не смотря на её небольшие размеры она казалась весьма просторной, хотя и была заставлена полностью. Даже вместился пятидесятилитровый аквариум (Чанзи спасибо за него не сказал), не говоря уж о множестве стеклянных банок, расположившихся здесь тоже. На удивление, приобретённым богатством Горбатик очень дорожил и как мог поддерживал чистоту и порядок среди своих вещей. -Что же ты такое вспомнил… - неаккуратно вполголоса бросил Блэк, всё ещё пытаясь разгадать эту любопытнейшую загадку. Это было ошибкой. Ребёнок перестал хныкать и начал судорожно дышать, сбиваясь с темпа и начиная трястись, за долю секунды он вспотел, начал хвататься за грудь, при этом отталкивая себя от Блэка. Оказавшись вне его рук, он перестал сдерживать слезы, они горячими ручьями стекали по его щекам, пока он хватал ртом воздух, и подобно рыбе, мало с этим справлялся, его горло начинало уже свистеть от попыток. Сначала он пытался держать руки на животе, обхватывая себя за бока, спасаясь от внешнего мира и разъедающей боли в животе, но скоро руки поднялись к лицу. То было наполнено страхом или даже безумием. Голова стала неимоверно кружится. Он трясся весь, каждый вдох давался с трудом, всё его тело следовало за каждым глотком воздуха. В одно мгновенье, свист в горле сменился на звук, похожий на рычание, отчаянный крик раненного зверька в попытках защитится. Он вновь содрогается, не позволяет себе лечь, дабы не быть менее защищенным, а распахнутые глаза так и смотрели в никуда, наполненные первобытным страхом. Неизвестно куда привёл его же рассудок, но издавая очередной отчаянный взрыд, он поднёс руки к голове, подтянул одну ногу, полностью закрывая черепушку, будто защищаясь от чьих-то незримых рук. Пальцы на руках неестественно задёргались от напряжения. Блэк растеряно наблюдал за этим, всё произошло буквально за считанные секунды, и он не сумел придумать ничего большего как снова притянуть его к себе, но уже крепко обхватывая, стараясь утихомирить тремор, возможно это и не была лучшая идея, но она была единственной. Блэк сначала даже не смог выдавить из себя слова, он лишь прижимал ребёнка к себе, немного покачиваясь, надеясь, что это его хоть немного успокоит. Когда же трезвый рассудок ему вернулся, он говорил о том, что здесь его никто не обидит, наоборот даже, защитит от всех неприязней, что ему незачем больше теперь бояться. -Теперь всё у нас будет хорошо, я обещаю. – выпалил он, сам того не ожидая. Опять, опять он приравнял себя к ребёнку. Очевидно было, что эти страдания были вызваны воспоминанием о Нём. Блэк и сам всё ещё с трудом мог рассказывать что-либо связанное с прошлым «заказчиком», и, если он нервно смеялся, неловко упоминая хоть что-то о нём, Горбатик оцепеневал. Хотя первые дни после победы он радостно бегал и довольно свободно рассказывал различные истории и вещи о Нём. «Возможно это был шок», - подумалось доктору. На ум пришло воспоминание о том, как умирая Горбатик лежал в кровати Ложки и выглядел он настолько плохо, что Блэк не сумел сразу узнать в нём правую руку Варнера несмотря на то, что и до этого видел маленького шпиона в замке рядом с его Господином. Тогда его светлые волосы были настолько тёмными, что было непонятно – была ли это грязь или запёкшаяся кровь, хотя все его тело было покрыто этой непонятной субстанцией. К счастью или нет, Блэку так и не довелось узнать, что именно это было, иначе он не представлял, как бы справился в замке этого бесчувственного монстра, вряд ли он смог хладнокровно там стоять и молчать. Он ведь не справился с этой задачей даже когда в его голове не было и мысли про его будущего ассистента, что уж говорить о более мягкосердечной версии доктора, каким он и был в настоящее время. От одного только воспоминания его передёрнуло, от одной только мысли что этот ребёнок ещё совсем недавно лежал на кровати при смерти. Страшен был даже не сам факт того, что это произошло в недалёком прошлом, а именно незнание того, как его довели до такого состояния, а если верить словам Гектора, мальчик даже совсем не удивился тому, что едва не умер, скорее наоборот, удивился тому, что выжил. Напрашивался невольный вопрос «а первый ли раз он находился в таком положении?». Ответ знать не хотелось. В голове появились две противные навязчивые мысли: «теперь я понимаю своих родителей» и «как я даже смею на что-то жаловаться». Его напугали собственные мысли, и он постарался чуть крепче обнять Горбатика, дабы хоть немного их заглушить. Не понятно сколько времени они вот так просидели, Блэк старался мерно покачиваться из стороны в сторону, желая хоть так утихомирить истерику ребёнка, когда тот подуспокаивался, Блэк старался аккуратно заговорить с ним, успокоить, но уже старался ничего не спрашивать, ему хватило первых попыток, которые вызвали за собой волны истерики каждая из которых была сильнее предыдущих. Во время таких «накатов» Горбатик крепко обнимал себя, впивался ногтями в тонкую кожу рук, и то ли от резких всхлипов, то ли по собственному желанию, царапал себя. Доктор постарался как можно быстрее пресечь это действо, как только его заметил, сначала он крепко сжимал руки ребёнка, стараясь оттащить их друг от друга, но понял, что так скорее делает ему даже больнее, поэтому он принял решение сложить кисти мальчика на собственные предплечья. -Лучше хватайся за меня. – Тихо посоветовал ему Блэк, о чем он вскоре пожалел, потому что ребёнок действительно последовал совету и крепко вцепился уже в кожу доктора, прижимаясь к его груди головой, отчаянно рыдая. Мужчине резко стало противно от того, что Горбатик держался за его руки, хоть это и была его собственная идея, он забыл про шрамы на своих запястьях. Это не была неприязнь к самим прикосновениям, это была ненависть к себе в первую очередь, а также стыд. Ему было стыдно за то, что ребёнок может почувствовать огрубевшую кожу, возвышающейся тонкими хребтами, над общей равниной рук. Блэк и правда довольно часто забывал о струпах, иногда касаясь рук он думал, что испачкался чем-то противным и некогда липким и только подходя к раковине в попытках отмыть их он осознавал от чего пытается избавится. Но видимо Горбатика мало волновало состояние рук доктора. Он всё ещё не мог восстановить дыхание, всё ещё взахлёб глотал воздух, иногда явно в панике, почти задыхаясь пытался насытиться кислородом, но очередные всхлипы и судороги выбивали из его лёгких всё, что он успевал поймать, не давая ему отдышаться, оттого сильнее он цеплялся за руки Блэка, он держался за него как утопающий муравей держится за травинку, на данный момент это было единственным что оставляло его в сознании. Голова сильно разболелась и приступы жара совершенно не помогали уже имеющемуся головокружению. Он уже мало мог контролировать себя, тело вошло в ритм, приданным ему доктором, уже без его сопровождения он покачивался то вперёд, то назад. Слезы на лице смешивались с соплями и слюнями, не было не сил ни возможности нормально его вытереть, само лицо уже болело не только от самих рыданий и гримас боли и ужаса, которые сами появлялись на нём, а еще и от раздражения из-за этой гремучей смеси. Общее напряжение ситуации никак не вязалось со звуками вокруг, уж больно тихим и спокойным казался иглобрюх в аквариуме, слишком постоянным и тихим был гул самой лаборатории. Силы были на исходе, он ели справлялся тем, чтоб не обрушится мертвым весом на попечителя и продолжать сидеть более-менее ровно. Тем не менее, энергии и смелости ему хватило чтоб «прощупать почву» и попытаться податься чуть сильнее вперед, заваливаясь на Блэка, тот оказался не против, и немного переместив вес, дал Горбатику улечься на него, уткнувшись в его рубашку. Мальчик был настолько изнурён, что даже слёзы перестали стекать по его щекам, а может их так быстро впитывала ткань? Хоть слёз может быть и не было, сбитое дыхание оставалось при нём, и теперь уже лёжа он трясся от изнеможения, хлюпал носом и судорожно пытался дышать. Горбатик уже сам обхватывал и обнимал Блэка, крепко держась за его единственного проводника в реальный мир, не дававшего ему полностью захлебнутся в отчаянии, не давая потерять сознание. Он лежал у него в руках совсем как младенец, которого доктор аккуратно прижимал к себе. Блэк видимо и сам почувствовал, что конец истерики был близок, поэтому он намеренно сбил ритм. Он перестал покачиваться, сел ровно и всё еще крепко держа у своей груди Горбатика, начал «правильно» дышать, эту технику он выучил еще в школе, хотя там использовалась она исключительно чтоб уснуть, но, чтобы успокоиться она тоже помогала. Вздох. Блэк в уме считал до десяти. Медленный выдох, так же заканчивающийся на десятый такт. Так как ребёнок был прижат к нему, тому не оставалось ничего иначе как начать подражать дыханию взрослого. Сначала получалось не очень, он всё ещё всхлипывал, сбивался, давился воздухом. В мозге мальчика появилась наконец какая-то ясность, которой хватало лишь на установление цели: подстроится под ритм, чтобы лежать было удобнее. Он даже открыл глаза, пытаясь уловить свет от глаз доктора, но ему этого не удалось сделать – тот сидел с закрытыми глазами, но то, что он начал разглядывать более осознанно мир вокруг он вдруг понял как же сильно эти самые глаза у него болят. Они опухли, полностью не открывались, слиплись от слез. Щеки горели от соли и соплей. Фокус Блэка сработал, действительно, Горбатик сфокусировавший всё свое внимание на мимикрирование смог успокоится и восстановить более-менее ровное дыхание. С возвращением к реальности пришло и неприятное осознание себя. Он постарался отлепиться от родителя, на этот раз доктор не сразу дал ему это сделать, беспокоясь о том, что тот снова что-то вспомнит и заплачет, но в конце концов отпустил его. Мальчик сел напротив, пытаясь вглядеться в темноту, но не видя ничего кроме двух глаз, отвлекающие его внимание. Блэк поправил на себе запачканную рубашку, про себя отмечая какой неприятной и холодной она была, видимо перемену в лице уловил Горбатик, потому что снова задрожали его губы, захлюпал нос и плечи подались вверх. - И-испортил. – наконец-то произнёс Горбатик, впервые за этот вечер. Его голос сильно сел, говорение явно вызывало боль в горле, а из-за новонайденных переживаний он снова начал заикаться. – я…. Я ис-спортил..! Горбатик ослабевшими руками сначала неуверенно махнул в сторону рубашки Блэка, опустил глаза и резко дёрнувшись, попытался начать бить себя по голове, притягивая колени к лицу, хотел ещё заплакать, но слёзы уже не шли, а руки успел перехватить сам Блэк, быстро закрывая макушку Горбатика ладонью. Мужчина постарался придать лицу более спокойное выражение и как можно быстрее постарался отшутиться. -Да ладно, ты мне только одолжение сделал, её давно надо было постирать, а так бы я ее ещё незнамо сколько проносил. – Пока он это говорил, он запустил руки в волосы ребёнка, массируя тому голову, стараясь избавить его хотя бы от первоначальной головной боли и немного успокоить. Это на удивление срабатывает. Они какое-то время еще сидят вот так. Горбатик постоянно тянется к носу, Блэк внимательно за ним наблюдает, а вокруг всё ещё в банках трепещут крылья бабочек и мотыльков, а фея видимо устав наблюдать за ними двумя, уже спала, даже фугу успокоился. Выждав правильный момент, решив, что ребёнок в достаточно стабильном положении Блэк вполголоса сказал: - Я схожу тебе за водой, а то ты совсем завянешь. – и потрепал того по голове, вставая с кровати. - Не уходи. Блэк посмотрел в глаза ребёнка, который уже позволял себе наигранно жалостливо смотреть на него, злиться на него было невозможно и ему пришлось развернутся. Горбатик вытянул к нему руки, пользуясь своим положением он отказывался дойти даже до кухни, но видимо доктор не был против, потому что пошёл на его поводу, перед этим даже накинув на мальчика плед, после истерики того начало морозить. На кухне Блэк решил управится магией, мало того, что его руки были заняты одним важным грузом, так еще это был шанс немного развеселить этот же груз. Горбатику нравилось смотреть как вокруг него летают стаканы и чайники, и как аккуратно в его руки ложится тёплая кружка такой же теплой воды, какой бы противной она не была в любой другой ситуации – сейчас это был верх наслаждения. Тепло успокаивало больное горло. Уважение. Вот что чувствовал Горбатик. Он уважал весь «Новый Совет», сформировавшийся какое-то время после победы над Варнером. Каждого из его членов он считал неимоверно смелым и умным. Блэк сумел подарить ему свободу и чувство защищённости, которое ранее он никогда наверное и не чувствовал. В отличии от многих, он не задавал глупых вопросов, не пытался разузнать больше о его прошлом, о «реальном» имени, которого ребёнок уже не помнил. Или помнил, но подсознание запрятало его так далеко, что искать его уже не было смысла. Он не просил чего-то, что тот не мог дать. Горбатик действительно восхищался тому, как быстро ему доверились, и мало того, что ему доверился доктор Блэк, дал место под крышей, даже свою собственную комнату со всеми удобствами и прихотями. Но он не относился к нему совсем как к ребёнку, он всё ещё обучал его магии, ритуалам, даже задавал домашку, иногда отправлял на несложные задания. Было приятно знать, что его не рассматривают как лишь пушечное мясо или грушу для битья или всего лишь пешку на шахматной доске, необходимой для выполнения каких-то мизерных шагов, потеря которой никак не расстроит игрока. Тепло. Почему-то ему не хотелось, чтобы кто-то кроме самого доктора знал о том, как дорога ему эта маленькая семья. -У тебя так на утро лицо опухнет. – усмехнулся Блэк, усаживая Горбатика на кухонный стул, затем наливая воды в стакан для себя.