А завтра — жизнь

Великий Новгород славился своим крепким богатырским сном так же хорошо, как богатырской силой, однако в последнее время он привык спать чутко. Именно поэтому, когда с другого конца кровати сквозь сон до него донёсся приглушенный подушкой вскрик, ему потребовались считанные мгновения, чтобы вынырнуть из царства Морфея. Вскрик повторился, уже тише, но намного отчаяннее. Взволнованный Святогор быстро протёр глаза и дотянулся до ночника на тумбочке. Чуть не уронив его в спешке, Волхов подполз к предмету своего беспокойства с тускло светящимся котиком в руках. Смоленск перед ним всё ещё спал, как и два часа назад, когда немного задержавшийся Новгород пришёл с работы. Однако теперь Алексей выглядел очень беспокойным: тонкие брови хмурились, дыхание сбилось, пальцы до побелевших костяшек сжимали край одеяла, а тело пробивала дрожь. — Нет, пожалуйста, не уходите, пожалуйста, прошу, — внезапно забормотал Смоленск, и Новгороду стало больно от неприкрытого страха и мольбы в этом голосе. — Алёша, — Волхов опустил ночник рядом и начал аккуратно тормошить спящего: надо было поскорее привести его в чувство, пока кошмар не зашёл слишком далеко, — Алёша, проснись. Смоленск, будто не слыша ничего, продолжал отчаянно шептать свои мольбы. Сейчас он напоминал Новгороду маленького напуганного ребёнка, и видеть Алёшу таким Святогору было на самом деле страшно. Стараясь откинуть эти мысли подальше, Новгород сгрёб Смольного в свою медвежью хватку и крепко прижал к своей груди. Через некоторое время бормотание затихло, а Святогор почувствовал, как Смоленск в его объятиях напрягся уже осознанно, хотя дыхание всё ещё было загнанным, да и ускоренный стук сердца Новгород хорошо чувствовал через их тонкие ночные футболки. — Алёша? — тихо позвал он, начиная слегка волноваться из-за повисшей тишины. Некоторое время в комнате продолжала клубиться тишина, лишь их дыхание с огромными усилиями Смоленска постепенно сливалось в одно единое. — Прости, — наконец выдавил Алексей, и в его слегка охрипшем после сна и криков голосе всё ещё чувствовалась нотка разбитости. — Не за что тебе извиняться, Алёша, — мягко улыбнулся Волхов, подбадривающе хлопая младшего по плечу, а потом ослабляя хватку, давая Алексею возможность вернуть себе личное пространство. Однако вместо того, чтобы отодвинуться и по привычке буркнуть что-нибудь в ответ, Смоленск неожиданно прижался к нему с такой отчаянной силой, будто хватался за соломинку, пытаясь не утонуть. Святогор поспешил снова обнять того покрепче, со вновь возросшим беспокойством взирая на Алёшу. Это был его Алёша. После того как Петербург и Москва чётко дали понять, что больше не нуждаются в опеке старших, они со Смоленском остались одни, совершенно не понимая, как жить дальше. Оказалось, что общее одиночество можно умножить, и минус на минус даст плюс. Они всегда умели оберегать самое дорогое и теперь сосредоточили всю свою заботу вокруг друг друга. А пытаться найти нужную кнопку в каком-то странном навороченном современном устройстве вдвоём было даже весело. Им было хорошо вдвоём. И Новгород был уверен, что за своего Алёшу он теперь любого порвёт. К сожалению, кошмары — это не то, с чем он мог бы справиться — не получалось даже со своими, но это было не так страшно, как отдать на растерзание воспоминаний своего Алёшу. — Я тебя разбудил, — слабо покачал головой Смоленск, впрочем, всё ещё не предпринимая никаких попыток отодвинуться. — Ничего страшного, — отрицательно мотнул головой Волхов, — Кошмары это естественно. К сожалению, с их прошлым даже слишком естественно. Смоленск в ответ на это только горестно вздохнул, лишь слегка шевелясь, чтобы подтянуть к себе ноги. Святогор покачал головой, разглядывая светлую макушку Смольного. Такой маленький, ниже его, Великого Новгорода, на целую голову, но сильный, отважный и самоотверженный, Волхов искренне уважал его как воина. И любил, любил трепетно, как единственного близкого человека, как того, кто доверился и открыл ему свои слабости, как прекрасного, на самом деле доброго и заботливого человека. — Что тебе снилось? — тихо спросил Святогор, не давя на младшего, но стараясь показать, что он правда хочет понять и помочь. Алексей, только-только наконец полностью успокоившийся, внезапно вновь задрожал. Потом помотал головой, и тихо выдавил: — Помнишь чуму в 14 веке? Новгород нахмурился, но кивнул: ещё бы не помнить ту страшную эпидемию, побывавшую во многих городах. Ему тогда тоже очень сильно от неё досталось, неприятные воспоминания, что сказать. Смоленск снова прижался к нему сильнее, хотя куда, казалось бы, ещё больше. Волхов мягко погладил Алёшу по спине, не торопя: говорить о своих кошмарах Смольному всегда было тяжело. — Она тогда убила всех... — наконец, едва сдерживая дрожь голоса, заговорил Алексей, — Здоровыми оставалось всего десять человек. Десять... И они ушли... Я бежал за ними, хотел их остановить, боялся, что они меня бросят там, среди трупов, что я останусь там один... Они не остановились, только ускорили шаг и... Они... Заперли городские ворота прямо у меня перед носом. Подперли чем-то тяжёлым снаружи и ушли. Я... Я думал, что умру там. Как Белозерск и Глухов . Я в общем-то и правда тогда умер... Наверное меня не существовало около десяти лет, потом сын ушедшего князя решил вернуться на родину, он меня и нашёл, сказал я спал на земле, больной измождённый мальчишка, похожий на то, как описывали воплощение Смоленска старики. Он вернул жителей, восстановил всё, что разрушилось за те годы запустения. Жизнь продолжилась... Но... Она почему-то всё ещё иногда приходит ко мне, та зима, та смерть... Новгород судорожно сглотнул ком в горле. Он знал тогда, что чума побывала в Смоленске, но всё же в 14 веке не было СМИ, лишь сплетни да слухи ходили о том, что чёрная смерть снова поработала своей косой. Святогор с горечью подумал о том, как же жестока бывает жизнь с лучшими из людей. — Ты.. Думал, почему они тебя оставили там?.. — немного сбиваясь от тревоги за смолкнувшего и сжавшегося в маленький клубок Алёшу, спросил Святогор. — Да, я много думал, сначала не понимал, за что со мной так, но... Из-за эпидемии на мне тоже были следы болезни, они всего лишь не хотели заразиться от больного мальчишки, они поступили правильно... — устало выдавил из себя Смоленск. Волхов только покачал головой: типичный Алёша, если людям было хорошо от его боли, значит всё правильно. Самоотверженность в абсолюте. Святогор только боялся, что однажды его Алёша не переживёт очередной катастрофы, в которую добровольно влезет, чтобы прикрыть остальных. На мгновение прижав Смоленск к себе покрепче и сохранив в душе кусочек этого тепла, Волхов аккуратно опустил младшего обратно на подушку, показательно продолжая держать его за руку, чтобы не позволять детской травме снова накрывать его Алёшу страхом одиночества. — Давай, ложись, смыкай очи ясные, тебе надо поспать, ты и вчера плохо спал, — Новгород тихо цокнул языком, изображая недовольство, но быстро вернулся к ласковой улыбке, — Завтра тебе надо быть сильным и бодрым. — А что завтра? — Смоленск снова обеспокоенно постарался подняться: он не помнил завтра никаких мероприятий, для которых требовались бы силы и бодрость. — А завтра — жизнь, — ласково улыбнулся Святогор, аккуратно заставляя Смоленск снова улечься, а потом ложась рядом, чтобы в ответ на благодарную улыбку крепко обнять своего Алёшу. Они не будут одиноки вдвоём и впереди у них ещё много лет жизни.