Мне бы неба кусочек в ладони спрятать

У вас на двоих — крошечный домик у озера, вечно горящий камин, два дня в неделю и бескрайнее синее небо. Над вами и в вас. — Ты придешь снова? — Нет. — Я так и думал. Уходишь и каждый раз клянешься, что никогда больше не придешь в этот дом, где почему-то чувствуешь себя свободным и где начинаешь улыбаться прожжено-усталой улыбкой уходящего декабря. Нет, ты вернешься к Пеппер, уткнешься в ее плечо и вдохнешь резкий запах ее Dior, пока мальчик с ароматом весны будет ждать тебя здесь. Питер ворвался в твою жизнь подобно взбалмошному ветру, постепенно разрушая все, что ты с таким трудом построил: семью, карьеру, уверенность… Твою жизнь, идеальную и прекрасную, как в дешевых бульварных романах или глупых голливудских мелодрамах. Давно ли ты стал размениваться на беллетристику, Старк? Этот мальчик, Тони, он так на тебя похож! Он предлагает спасение и никак не спасется сам. Пока ты ослепительно-пустой улыбкой награждаешь камеры, Питер самозабвенно отдает свою — настоящую, живую — тебе. Будь проклята его улыбка, да, Тони? Она — твое проклятие; она вгрызлась тебе в подкорку и не дает даже спать. Ты проклят улыбкой Питера Паркера. Питер Паркер проклят тобой. Рядом с Питером возникают глупые ассоциации с лампочкой: он светится изнутри. Лампочки — создания непростые, зависимые от множества переменных и так же, как и он, порой подверженные безумию. Особому безумию юности и беспечной веры в людей и то самое вечное чувство. Не стоит нотаций, Тони, ему так же плохо, как любому безумцу. Ты лучше включи ему Битлз, поставь ему блюз да отступись. Не можешь, не так ли? Рядом с ним ноги заржавели, как у железного дровосека, что слишком долго стоял под проливным дождем. Ржавчина, порожденная металлом, сжирает забытое железо. Любовь Питера, порожденная тобой, сжирает никому не нужное сердце престарелого мудака. Питер тянет тебя в круговорот безумия, а ты его — на дно адовой петли. В круге твоей манхэттеновской идиллии квинсовскому мальчишке-оборванцу места нет; кругом его общения ты не принят от слова «совсем». — Они говорят, что лучше бы нам разойтись. Что ты сделаешь мне больно однажды. Что ты дикий и странный и мне нужно включить мозги, — беспечно рассказывает Питер. — Может, все-таки включишь? — Не хочу, — Паркер ухмыляется и прижимается сильнее, сдавливая хрупкими ладошками твою грудь. Ты, кажется, слышишь хруст собственных ребер. Или так под его руками ломается твоя жизнь? — Ты же не сделаешь мне больно, Тони, правда?.. Ты же не сделаешь, Тони? Не смейся так, Старк, не пугай его святую наивную веру. Он жмется к тебе обнаженным телом, по-паучьи оплетает руками и ногами, кожей к коже, душой к душе. Твое идеальное небо пошло паутиной трещин рядом с ним и уже начало откалываться угрожающими кусками, что грозятся рухнуть прямо на голову. — Посмотри, Тони, посмотри, прошу! Посмотри, какое небо, ты видишь? Перейди на мое место, здесь виднее!.. — Что ты там не видел, ребенок? — Я хочу, чтобы его увидел ты. Правда же красиво, Тони? Он не хотел смотреть сам. Ему не важно было, увидит ли он; все, что было важно Питеру, — показать этот мир тебе. Маленький кусочек, самое прекрасное, что он, с его скудными возможностями и порванными кроссовками, смог найти. В этот момент в голове на секунду мелькает мысль, что если бы Питер мог, он не задумываясь отдал бы тебе свои глаза. Только для того, чтобы ты смотрел тем же восторженно-чистым взглядом. Знаешь ли ты, что это за любовь, Тони? Не та, которая восторженная и прекрасная, воспетая дураками да поэтами; чувство этого мальчишки гораздо шире, чтобы его можно было обличить в словесную оболочку. Любовь была у красавицы Пеппер с ее лощеной роскошью и безукоризненной идеальностью в придачу. Красавица Пеппер совершенна. Ты же любишь совершенство, Тони? Питер от нее на другом полюсе кристальности. Он хаос на ножках, неумный и дикий. Пеппер дает тебе безупречность, а Питер — себя. Забирай даром, Тони, бери за бесценок любовь. — Да. Очень, — ты улыбался и смотрел, как в его непослушных кудрях прятался кусочек закатного неба, как свет ластился к его щеке, застывал лучами в уголках глаз. В своей голове ты нарекаешь свет в его, Питера, честь. — Слышишь? — спрашивает он. И ты слышишь. — Дыши, — и ты дышишь. Питер, в свою очередь, совершенно точно знает, что у темноты есть имя тоже, сладкозвучное, ласкающее слух и удивительным образом похожее на твое. Питеру не страшно сделать шаг в эту темноту. Питер незатыкаемый: ему нужно о чем-то говорить. В его словах нет смысла, как в твоих — правды. Он вываливает на тебя мысли без разбору, не задумываясь, о чем говорить: погода, политика, книги, всякая ерунда, кофе, ты. Питер устает от одиночества и звенящей тишины и потому отчаянно ищет хоть какого-нибудь слушателя. Ему нравится эта иллюзия, что хоть кому-то не плевать на то, как он чуть не перепутал носки сегодня утром. Не отбирай ее, Старк. Хотя бы ее. На следующее утро ты покупаешь ему десять пар абсолютно одинаковых носков — только для того, чтобы больше не слушать о перепутанных. С ним невыносимо. «Он сам по себе невыносимый, невозможно любить его», — думаешь ты, когда Питер рядом. Когда его нет, тебе нужно говорить с кем-то, с кем угодно, лишь бы забыть его голос, лишь бы не думать о нем, не тонуть в беспаркеровской тишине. — Что это за хрень? — Кофе без кофеина, — бросает Пеппер. — У тебя больное сердце. И больная душа. Но кофе без кофеина — еще хуже, чем преждевременная смерть. Без Питера ты существуешь ровно настолько же, насколько и кофе без кофеина. — Может, поедем в отпуск? — предлагает Пеппер, не отрывая глаз от бесконечных бумаг. «Может, поехать к Питеру?» — Я все жду, когда ты не придешь. — Может, для этого тебе надо перестать меня ждать? — лукаво спрашивает Паркер. У него в глазах — россыпь звезд и антрацитово-черное небо, что обволакивает спальню темнотой. — Зачем тебе я, Питер? По его глазам понимаешь, что он и сам не знает. «Потому что тебя, старый ты дурак, жаль», — настойчиво шепчет твое подсознание, но Питеру такая формулировка не понравится. В его возрасте привычно все романтизировать, и в какой-то момент Питер придумал себе навязчивую идею, что сможет сделать из тебя человека, которого он сам себе придумал. Питер не хочет воспринимать тебя как взрослого мудака с кризисом жизни. Питеру восемнадцать, и для него все проще. Хорошее утешение, Старк, почти сработало. — Я тебя люблю, — просто и бесхитростно выдает он, и твое небо падает окончательно, сохраняя последний кусочек в нем — в мальчишке с глазами цвета последней медовой зари. — Не делай ошибку, Пит. — Люди в среднем живут до семидесяти. Я не хочу не успеть сделать все свои ошибки, Тони. Он — предел твоих побед. Он — последнее небо, что у тебя осталось. Ты тянешь его к себе, пряча мальчишеское лицо в своих ладонях, целуя отчаянно и горько. Он твое небо, твой господь и палач. Ты сам его выбрал, Тони, и все, что ему не нравится, — только лишь яростный плач. — Я тоже. Он отречется ради тебя от мира, ты отрекся даже от самого себя. Поверь с ним в любовь, Тони. Поверь, как не верил в нее никогда. Сбереги его, Тони. Сбереги его так, как себя ты сберечь не смог.