между вдохами

ты никогда не говорил, что не видел тебя. ни намека на то, что ты не мог быть мной. лёгким нет места для вдоха, сердце тонет лишь в глубоких подсознательных криках о любви, которые разрезают тело мальчиков, но они не чувствуют. углубились в сон слишком далеко, слишком надолго. нож с влюбленностью и голодом вновь входит в хрупкого мальчика, что даже рука, лежащая на полном от бабочек животом не спасает. светловолосого скручивает от «до боли приятных ощущений», как он писал на мелких стеклышках смеха в своих снах. коленки прижимаются к груди, а холодные от зимнего мороза ладони натягивают все выше и выше одеяло, оно не помогает. телу не поможет ничего, а мозг питается остатками глюкозы. клубничные хлопья также лежат на кухне. первая сияющая слеза скатывается по веснушкам, задевая каждое приятное воспоминание. от празднования рождества до сорта шампанского на губах. ты никогда не говорил, что не видел тебя. ни намека на то, что ты не мог быть мной. они спят. один до утра, а второй до следующей зимы. не слышат. не чувствуют. не ценят. ещё сорок минут. я никогда не говорил, откуда я вы никогда не спрашивали, из чего я сделан хенджин опять вернётся домой поздно вечером, спросит ли поел феликс и заснёт с ним в обнимку. - ты бледный какой-то. - лишь перед сном скажет о своих переживаниях. - это свет луны. - карие глаза не выдавали правды. - все в порядке? - его все ещё волновало, почему ликс плакал не из-за чего, руки мучало тремором, веснушки из-за худобы проваливаются. - не переживай. - обветренными губами поцелует в горячий от переутомления лоб, скажет заварить травяного чая и опять задумается. ликс не говорил, откуда он. хван никогда не спрашивал, из чего тот сделан. пятнадцать последних минут. я никогда не мог сказать мне не нужно было говорить когда старший принёс чай, зажег свечу, что бы не платить много денег за свет, и поставил чашку на тумбу. - может в темноте? как обычно? - светловолосого перекрутило от лишнего света. попытался увернуться от взгляда огня, от взгляда хенджина. - что не так? после мрака, в котором они любили друг друга до потери сознания, в котором они засыпали, в котором глядели на шрамы неба, до кромешного огня. в мраке легко скрываться, фел привык. 10 теперь я в порядке, хотя это было прикосновение и вперед пришлось привыкнуть к свету и к глазам. интересно, через сколько хван заметит. а через сколько спросит. они пили чай на кровати и бросали последние взгляды. десять дней прошло, необратимо. идти назад не получится. в чашке осталось много чая, феликс не допил. просто поставил обратно на тумбу, еле сомкнувши обратно губы. лёг на постель и снова накрыл свою бледную кожу пледом. хенджин выпил весь чай и прилёг рядом с ликсом. он не забирал у него плед, ему было не холодно. младший испугался. опять внутри бабочка умирает. либо тонет в травяном чае. под одеялом тело скрутилось. хенджин заглянул в глаза и наклонился перед лицом. - почему ты не покушал? - он убил ещё одну бабочку через взгляд, заставив тело скрутиться ещё больше. хван завёл руку в светлые пряди мальчика, но тот лишь со страхом смотрел. клубничные хлопья валялись также. хенджин все понял. ликсу было невероятно стыдно и непривычно, если бы внутри что-то было, то оно бы сейчас перевернулась из-за страха. но он был бескрайне рад, что ему не пришлось рассказывать обо всем. хенджин понимал его лучше всех. после смерти мальчика, если бы душа хвана вселилась в его тело, - никто бы не заметил отличия. даже сам феликс. горячие живые губы хена прикоснулись к ликсовым. не сладкий поцелуй, светловолосый питался ими перед снами, и только ими. были бы силы у ликса, он бы разгрыз нижнюю губу хенджина в кровь, слизывая ее с любовью. поцелуй был не длинный, ему не хватало воздуха. но теперь он в порядке, хотя это было прикосновение. пару минуток. вы хотите, чтобы вы могли экономить место между вдохами мы экономим место между вдохами феликс тяжело дышал и трясся от холода. в комнате стало жарко после поцелуя, хенджин решил согреть хрупкого. он снял верхнюю кофту, сбросил с неё всю печаль с раздражением и кинул на пол. под кофтой осталось лишь мясо радости и счастья, которым он хотел поделиться с феликсом. приподняв одеяло, заполз к телу мальчика, обняв рукой за поясницу и прижавшись лицом к ароматной шее. чтобы расслышать в тишине тихие вдохи ликса, он дышал тише, уговаривал сердце биться не так громко и сильно даже в таких обстоятельствах. бесконечность. расстояние между мальчиками измерялось в количестве вдохов, хотелось, чтобы хватило на больше, но глюкоза давно закончилась. от холода умирать с некой эйфорией, а от голода лишь с пустой головой. хоть у ликса так и было, ещё и с ломками рук и ног, которые сопровождались каждый день с жестоким хрустом и стонами, как криках о любви, но у него была душа и человек рядом. он был не один. лёгким нет места для вдоха, сердце тонет лишь в глубоких подсознательных криках о любви, которые разрезают тело мальчиков, но они не чувствуют. углубились в сон слишком далеко, слишком надолго. нож с влюбленностью и голодом вновь входит в хрупкого мальчика, что даже рука, лежащая на полном от бабочек животом не спасает. светловолосого скручивает от «до боли приятных ощущений», как он писал на мелких стеклышках смеха в своих снах. коленки прижимаются к груди, а холодные от зимнего мороза ладони натягивают все выше и выше одеяло, оно не помогает. телу не поможет ничего, а мозг больше не питается остатками глюкозы. клубничные хлопья также лежат на кухне. первая сияющая слеза скатывается по веснушкам, задевая каждое приятное воспоминание. от празднования рождества до сорта шампанского на губах. - давай встречаться в одно и то же время каждую ночь. - ты никогда не спрашивал мой возраст - ты никогда не сомневался в моей ярости. они пообещали встречаться каждую ночь, даже если ликс останется. они сдержат обещание. хрупкий мальчик исчезнет в обьятиях хенджина, а он не забудет насколько холодно ему было без него.