Терпение

Моя жизнь с самого детства основывалась на терпении. Чтобы жить, надо было терпеть. И мало того, терпение даже вознаграждалось. Я вот, очень раньше любил есть лимоны. И когда я их ел, я даже не морщился. Мама решила, что это мой талант. И с тех пор, на общих праздниках и юбилеях, я вставал на табурет, и вместо стихотворения, я смачно жевал лимон, проглатывал целыми дольками с кожурой (говорили она полезна) А родственники смеялись и хлопали в ладоши: – Ух, какой качественный терпила растёт, лучшим из лучших станет, и бровью не поведёт! Но чем старше я становился, тем кислее становился лимон. Тем кислее становился я сам. Сейчас, кроме искренних чувств, мне дать-то и нечего. Меня воспитывали сильные женщины. Они научили меня скрывать чувства. Я часто видел как их бьют слабохарактерные мужчины. Хотелось мстить. Но тогда перед матерью я поклялся на собственном сердце, что никогда и ни за что не причиню вреда человеку, кем бы он ни был. Я вырос сильным, но очень зажатым. Хотелось доказать всем и вся, что я могу горы свернуть. Отец ушёл рано, мне ещё года не было, поэтому мне рано пришлось начать зарабатывать. Я начал работать с четырёх лет. Он как начал алименты платить, я так и начал зарабатывать. Мне, честно говоря, было невдомёк как это так эти деньги не идут мне на чипсы и чупа-чупсы. Зубодробительные браслетики и полосатые гольфы по сей день в моих кошмарах мелькают. Интересный человек мой отец. Бракованый три раза. От каждого по скрепке имеет. Он такой: верующий в любовь, но не верующий в контрацепцию. Звал себя чайлдфри! Потому что уверен был, что «чайлдфри» это «дети бесплатно». В Макдональдс он не ходил. Не слыхал про картошку. В итоге каждому платил алименты. А мы ещё все в разных точках географии жили, так он ещё и волонтером-доставщиком назвался. Мама в это время тоже успевала по детям. Мы до девятнадцати лет жили вдвоём, и в какой-то момент у неё появился товарищ, который от первого брака имел двух пацанов-подростков. И стало у нас три вишенки на акварельном торте. И стали мы экспресс многодетной семьёй. Мама всё просила назвать дядю папой, дескать ему будет приятно. А с чего я должен незнакомому дяде делать приятно? Сначала папой назови, ему приятно будет, потом за коленку потрогай. Плавали, знаем. До сих пор не понимаю, кем приходятся его дети мне? То есть братья, как бы сказать, сводные? Но чтобы окрестить их сводными, должен же быть хоть один общий родитель, так? Тут же ситуация совершенно другая. Наши родители ни с того ни с сего под сорок лет решили снова поверить в любовь, привели этих двоих в мою комнату, и наказали дружиться. С Юнги по началу мы не сошлись характерами, он стал для меня коллегой по уборке дома. Иногда, когда он хорошо себя вёл, я вешал его портрет на гвоздик над своим рабочим столом. Присаждал ему почётное звание работника месяца. Он вечно хотел быть полезным. Наверное, потому что отец никогда не хвалил его, не подсказывал как делать правильно, а последовательно, методично тыкал его мордой в ошибки. Хотел вырастить из него начальника, ничего не умеющего, кроме как вставлять указательный палец в колечки. Указывал, что он должен делать, кем он должен стать, но не спрашивал чего ему бы хотелось. Я решил, что девизом их отношений станет: «Не съешь овсяную кашу, будешь как твой папаша». Брат запихивал её в себя минуя ком в горле, смахивая рукавом тонкой кофточки пелену слёз с глаз своих мёдом наполненных. Пчёлки погибли в жестом бою за цветы в его волосах могильных уложенных. Я хотел себе брата, но я хотел нового, чистого, породистого, как я. А мне под дверь подложили недомытых котят. Столько братьев, и ни одного родного. – Он глаз с тебя не сводит — Тэхён наклоняется ко мне ниже и шепчет на ухо. Явно не от боязни быть услышанным, от боязни того, что Юнги прочтет по губам. — Кто? — озираюсь я, выдавая брата с потрохами. — Юнги? Хён, он смотрит не на меня. Тэхён знает. Видит, как на невозможно красивом лице мелькает тень ухмылки младшего. — Конечно на тебя, Хо. Юнги натурал. Он встречается только с девчонками, не останавливается на одной. Не потому что в нём живёт похоть, скорее от скуки. Мне принять себя оказалось не так просто, даже после откровенного разговора с Богом. Я продолжаю убеждать себя в том, что не мечтаю о тех болезненных ощущениях, оставленных острыми его зубами. Убеждаю в том, что на самом деле не хочу, чтобы он вновь посмотрел на меня. Я помню отчетливо, как Юнги на меня смотрел. Так может лишь он. Поглощать взглядом, проглатывать целиком, будто только что пойманную в свои сети, несчастную скользкую рыбку. У Юнги вроде как скверный характер и непреодолимое желание сделать так, как угодно именно ему. Берёт от жизни всё, что она преподносит на блюдечке. И тут суть даже не в том, что он в чём-то нуждается. Юнги сильный, очень, он грубый и безжалостный, говорит, что думает, напрямик, не боясь обидеть или задеть. Ему по большей части плевать на других, так кажется всем. Но я-то знаю, что там, за этой маской невозмутимости и напускной холодности скрывается легкоранимый человек, который ржавой бритвой слов снимет с тебя кожу, обматерит с ног до головы, но поможет в трудную минуту, который ответит «все хорошо», несмотря на то, что внутри его будет рвать на части. Нуждается ли он в помощи, нуждается ли он во мне? – Тебе бы проспаться, может? – Юнги садится совсем рядом, прикрывает зажигалку рукой, подпаливая – честно – первую сигарету за день огнем в воздухе, что ждет дождя. Речной перламутр – пятна светлых машин, что через рельсы и шпалы станции неподалеку. Юнги хочет есть, поэтому жрёт дым. Хочет в туалет, поэтому тупо сидит. Я хочу мягкие волны, запах пихты и его теплые руки у себя под курткой. Я хочу почувствовать все за один чёртов раз. Чтобы можно было умереть с гордостью. Юнги стряхивает свинцовый пепел мне на руку, я чувствую запах подпаленных волос. Слепой олух – тушит о меня сигареты, я прямо говорю, что мне больно, и в боли нет очарования, кроме раздражения и подступающей злости. Брат запускает руку в мои волосы, сбрасывает пепел с кистей тонкими дымными нитями. И – больше себе, чем мне – говорит, чтобы я не наводил панику, потому что всё хорошо. Всё хорошо, и небо будет васильковым, и аппетит – устойчивым, и волны – мягкими. У него простуженный голос, хриплый, но возбуждающе мягкий. Ему никто не засовывает руки под куртку, не нащупывает тёплое сердце. Боюсь шевельнуться, спугнуть, бездумно накрывая его руку своей. – Я буду спать только с тобой. – Хорошо – отвечает Юнги. Его глаза мерцают остатками свежих улыбок, исчезающих в вязкой мгле. Улыбок как звёзд, не сосчитать. Они когда-то перевернули мой мир с ног на голову. Теперь накренились и сами. Юнги тащит меня на другую сторону реки, где детская площадка, которую он терпеть не может. Я не переношу овсяное пиво: сушит глотку, дерет сожалением и кислой скорбью. А Юнги, готов хлебать его, кажется, литрами. Смотрит на качели, вспоминая о долгах, о кредитах. Это лицо, это чувство – все превращается в спрессованный стыд. Мне эта детская площадка напоминает о стойкой зависимости от родителя, от отца. Я вижу странные отблески, сторонние мерцания, когда душа бьется о трепет. У Юнги по щекам вода, но лицо его непроницаемо. Словно не его слезы, будто просто попал под дождь. Вода становится кислотой. Юнги обнимает впервые, целует в горячий висок. Пахнет домом и недорогими свечами – лемонграссом и океанской тишью. Я бесконечно ненавижу все вещи и всё устройство мира. Но если что-то пересекается с Юнги и в Юнги, я согласен это любить, согласен ничего не отталкивать. Меня рвёт на части. Рвёт аскорбинковой кислотой и всем тем, что без Юнги насильно удерживалось и подавлялось. Рвёт любовью, доверием, благодарностью, поцелуями. Я знаю, что нельзя спешить, нельзя грубо. Ни мне, ни ему так не нравится. Сила завораживает, но настоящая сила в слабости, в грани, где можно до головокружения медленно целоваться, удерживая себя, не позволяя сжать крепче, действовать резче. Сила в балансе между жесткостью и нежностью.