Мыльный пузырь кайфа

Чимин и Чонгук проснулись свежим утречком в своей постельке. Были они сожителями. — Ты в Деда Мороза-то хоть веришь? — спросил Чонгук у своего. — Верю — коротко ответил Пак. Чонгук слегка удивился, но продолжил: — А в Бога веришь? — Меньше, но почему бы и нет — пробурчал Чимин. — Так во что же ты целиком не веришь? — изумился Чонгук. — Ты всё время бормочешь: не верю, не верю. Как Станиславский. Так во что же ты не веришь? — Я в своё собственное существование не верю — проникновенно и мрачно ответил Чимин. Чонгук чуть не упал с кровати. — Вот те на! — он даже дрыгнул ногой от удивления. — Как это так?! Как это возможно? Зачем тогда в Бога верить? — Ну как зачем. Чтобы жилось проще. Грешки мои кто-то же должен прощать. И Бог у меня есть. Я хип-хоп люблю, – улыбнулся Чимин. – И радио. Релакс фм. Очень песни у них красивые. Подпеваю иной раз. Но языком не владею, учил французский. Его нормально знаю. Вот и с Богом на нём разговариваю. — Он значит есть, а тебя нет? Объясни. — Да что тут объяснять. Считай, что меня нет, и всё. Чонгук вытаращил глаза. — А кайф?! — вскрикнул он. — А кайф от тебя?! Тебе не стыдно? Ты что, не веришь в наш кайф? — В кайф верю, а в то, что я есть — нет. Чонгук так поразился, что сполз с кровати и стал голышом расхаживать по комнате. Подумав, спросил: — Но ты же сказал, что веришь в тот свет, в бессмертие. А своего рода кайф наверняка есть и там. — Кайф там будет, — убеждённо ответил Чимин. — Но меня там не будет. — Что за бред ты несёшь?! Я ведь говорю о твоём кайфе! — А я отвечаю, что мой кайф будет, а меня, наоборот, нет. — Ты что, с ума меня хочешь свести? — остановился посреди комнаты Чон. — Ты ведь знаешь, я нервный. — А ты не нервничай, — Чимин сам чуть привстал на кровати и огляделся. – Я в развитии не отстаю, я развиваюсь в отставании. Но хочу указать тебе на одну гипотезу, которая легко проверяется естественным отбором: Может быть я не отстал, а просто даю тебе фору. — Ничего бы себе! Мы с тобой вместе уже три месяца, а я и не знал, что ты такой странный. Что же, выходит, я тебе лично кайфа не доставляю? Чимин тяжело вздохнул. — Пойми ты, в конце концов. Кайф от тебя есть, но меня нет. – Кто же ты тогда? — испуганно проворчал Чон. Чимин рассердился. — Мыльный пузырь кайфа — вот кто я! — в сердцах воскликнул Пак (он и вправду был надут). — А больше никто. Нет меня и не будет, уймись. Не верю я в своё существование. Но наших отношений это не касается. Чонгук чуть-чуть успокоился. — Ну, раз не касается, то… Ладно… Не моё это дело — в твою философию влезать, значит. Вид Чимина, голого, на кровати, вконец успокоил его. Разошлись они по разным комнатам. Чимин и впрямь не верил в своё существование. Как это у него получалось, он и сам не мог понять, но придерживался этой позиции всю жизнь. Своё зеркальное отражение он принимал за Лох-Несское чудовище, за странный сон и, бывало, придирчиво тыкал на себя в зеркале, оставляя разводы. Тело своё он тоже воспринимал относительно: дескать, пузырь кайфа и всё на этом, да ещё гниёт изнутри. Конечно, от всего оставался след в истории, воспоминания и всякое прочее, но тут Чимин был особенно нетерпим. Про других, пожалуйста: может, и действительно у кого-нибудь есть душа, бессмертие, но только не у него. Какое же у него может быть бессмертие, если его и сейчас, тут и здесь, вокруг и внутри, нет. О чём же тогда вести полемику? Чимин как-то не замечал ни своего следа, ни воспоминаний, которые, собственно, в основном и образуют душу. У других она есть, у него нет. У него вместо этого одни осадки, не пустоты или дыры, а осадки. Короче, душа Чимина казалось ему насыпью зыбучего песка в смарт-часиках. А мысли туда попадают всякие — он почти и не замечал их. «Муравьи они, ползают и ползают себе, — думал он. — Разве это я? Муравьи и есть муравьи, мысли всякие. Одна матка во мне, пустая…» И он жил, не замечая себя, как в лунном сне. Бывало, зайдёт в булочную за хлебом, да и замрёт, не зная, зачем он зашёл. — Осадок, осадок один во мне, — не то горделиво, не то с горечью причитал он про себя, купив всё-таки с трудом то, что якобы хотел купить. А вообще-то жизнь шла как по маслу. Он даже успевал скользить, мимоходом, мимо ума. И всё-таки катастрофа произошла, внезапно, как инфаркт, ни с того ни с сего. Он проснулся один-одинёшенек в своей квартирке. И дико, истошно, по-сумасшедшему закричал, закашлял. Казалось, кашель его был нескончаемый. Произошёл он оттого, что Чимин почувствовал, что в его зыбучий песок проваливается чудовище. Этим чудовищем была чья-то огромная чужая душа (человека или монстра из корпорации?), вползавшая в нутро Пака, чтобы жить в нём теперь, а его существование прекратить, уже в полном смысле этого понятия. Чимин и сам, между прочим, не против был прекратить своё существование, но всё-таки не в полном смысле слова. В полном смысле он не хотел, и потому утробно орал посреди своего холостятского убежища. Видимо, что-то последнее, что было в нём, вдруг всколыхнулось, стремительно поднялось, как цунами, в виде желания быть. Но всё оказалось напрасным. Чудовище заполонило собой всё его существо, до вздоха, до оргазма, и то, что было Чимином, ушло. Когда Чонгук (у него был ключ), радостный, беспечный, вошёл в квартиру сожителя, из кухни выскочило лохматое, крохотное, отдалённо напоминающее тело Чимина, существо. Оно завыло (хотя в глазах светился небывалый, но малочеловеческий ум), схватилось, обвилось за ноги Чонгука, а тому только и оставалось немо открывать рот. Часа через три из подъезда этого дома вышел незнакомый всем окружающим человек, непонятно во что одетый, но с кое-какой приятной улыбкой. Бабули на лавочке, конечно, оставались такими же озабоченными своими будущими пятью минутами, что не обратили на это явление никакого внимания, хотя и плюнули, может быть, вслед. Только один внимательный старичок пробубнил старушке из-за угла: «Каждой фантастической твари по паре».