Кошачье любовное зелье

Около полудня дворец Ушань содрогнулся от разъяренного рева Императора, наступающего на бессмертных: — Что ты наделал, еб всю твою родословную!!! Любопытные слуги высунули было носы и тут же пугливо попрятались от огромной тени, которая мчалась со всех ног, но все равно не поспевала за своим хозяином. От громового хлопка дверью обитатели дворца подскочили, а многострадальный дворец вновь вздрогнул до самой крыши. Павильон Алого Лотоса встретил своего гостя тишиной, и лицо Тасянь-цзюня, преисполненное бешенства, теперь омрачилось тревогой. Он толкнул дверь, но та, к его удивлению, не поддалась. Новая попытка также не увенчалась успехом, будто что-то тяжелое подпирало вход изнутри. — Чу Ваньнин! — громко позвал Император, замерев на месте и напряженно вслушиваясь. Натянутые нервы почти звенели подобно струнам гуциня. — Открывай, черт тебя побери! Павильон безмолвствовал — как, бывало, молчал сам Чу Ваньнин, сколько бы этот достопочтенный не окликал его. Почудился ли Тасянь-цзюню слабый шорох за стеной?.. Древесина жалобно затрещала, когда Император, выламывающий дверь, навалился на нее своим телом. Под его весом с другой стороны что-то скрипнуло и сдвинулось с места, а затем Тасянь-цзюнь утратил равновесие и рухнул в груду щепок. Поднявшись с пола, он огляделся, рассеянно стряхивая с рукавов мелкую древесную крошку, в которую превратилась часть двери под его рукой — применение даже крупицы его духовной мощи не прошло бесследно для Павильона. Однако Императору не было дела до разрушений вокруг себя. Его взгляд дико блуждал по комнате, пока не воткнулся в одеяльный ком на кровати, который чуть шевельнулся и отполз. Тасянь-цзюнь едва не задохнулся от невероятного облегчения, в котором не сознался бы даже себе. Напряжение, сковавшее мышцы после дурных известий, наконец отпустило его. С Чу Ваньнином было все в порядке, а значит, безмозглый новичок-повар, по ошибке добавивший в его завтрак вместо приправ захваченные в Гуюэе порошки, даже сумеет избежать казни. Если, конечно, то не была попытка отравить драгоценную Чу Фэй! При мысли об этом кровь Императора вскипела, и он порывисто шагнул к кровати. — Ваньнин... — Не подходи! Он и впрямь застыл на месте, как в ученические годы примороженный к месту ледяным взглядом глаз феникса. Тасянь-цзюнь озадаченно моргнул. Чу Ваньнин, по-прежнему укутанный в одеяло, исподлобья метал молнии, но выглядел вполне здоровым. Помня о привычке своего учителя скрывать любой недуг, Император подозрительно сощурился. — Этот достопочтенный тебя осмотрит. Да не упрямься ты! Эй! Чу Ваньнин отшатнулся, барахтаясь, однако Тасянь-цзюнь, вдруг вспомнив о своем статусе, рассердился на это неповиновение и с силой дернул одеяло. Раздался треск, и после недолгой борьбы учителя вытряхнули из ткани, за которую он цеплялся. Император победно ухмыльнулся. Но эта ухмылка стекла с его лица, как капли воды, стоило Чу Ваньнину поднять голову, на которой... ...белели два пушистых кошачьих уха?! Приглядевшись внимательнее, этот достопочтенный увидел за спиной учителя также кончик нервно подрагивающего белого хвоста. — Доволен? — прошипел Чу Ваньнин, недобро щуря глаза с вертикальными зрачками. — Решил посмеяться надо мной, подсыпав в еду оборотный порошок? Император был совершенно сбит с толку, и дело было не в одних только ушах — движения учителя, знакомые ему в совершенстве, изменились. Истинно кошачья гибкость и грация, с которыми Чу Ваньнин выпрямился на постели, будто сжатая пружина, помешали завороженному Тасянь-цзюню вовремя среагировать или ответить хоть словом. Учитель выбросил вперед руку с заостренными ногтями и... Цап! Император подался назад, но три длинных царапины уже успели украсить его щеку. Чу Ваньнин зашипел вновь, напоминая кота со вздыбленной шерстью. — Я хочу побыть один! Уходи! И не успел Тасянь-цзюнь и глазом моргнуть, как оказался снаружи Павильона. Император, наступающий на бессмертных, надменный и жестокий тиран, был вот так запросто выставлен за порог сердитым котом.

***

Минуло несколько дней с тех пор, как Чу Ваньнин преобразился из-за оплошности повара. Тот, к своему изумлению, был помилован и даже оставлен на прежней должности. Казалось, Тасянь-цзюнь и вовсе забыл обо всем на свете, даже не появляясь в других комнатах дворца, кроме библиотеки, которую он покидал лишь ради прогулок до Павильона Алых Лотосов. Но снова и снова возвращался ни с чем. Император, наступающий на бессмертных, впервые столкнулся с такой неприступной крепостью. Он вернул Павильону дверь крепче прежней и даже велел поставить самую изысканную мебель вместо раздробленной в щепки. Каждое блюдо, подаваемое к столу Чу Ваньнина, отныне проверялось тщательным образом, а сам Тасянь-цзюнь лично оставлял возле входа целые корзины со сладостями и подарками. Но все было тщетно. Этот надменный кот и не думал сменить гнев на милость, грозно шипя из-за двери. Император мог бы вновь ворваться в Павильон, измельчив в крошево каждую доску одним лишь касанием, чтобы сломить сопротивление Чу Ваньнина, вжать его в кровать и взять так, как нравилось ему самому, как он делал множество раз. Он мог бы. Но взыгравшее упрямство принципиально требовало добиться расположения учителя-кота, дразня тщеславие мечтами о том, как когтистые руки сами откроют навстречу дверь. И Тасянь-цзюнь терпеливо усмирял драконий рык, заставляя себя разворачиваться прочь от запертого Павильона. Он знал: то, что могло бы заинтересовать Чу Ваньнина, было средством обратного свойства, способным вернуть учителю прежний облик. Если бы только этот достопочтенный раздобыл такой эликсир! Но орден Гуюэе был им разрушен, а его ученики, старейшины и даже Глава мертвы. Богатая добыча в виде загадочных эликсиров, порошков, снадобий и кореньев громоздилась в ящиках по всему дворцу, но некому было разобраться в них, чтобы отыскать единственно верное. Надежда была лишь на книги в библиотеке дворца. Как бы Тасянь-цзюнь не ненавидел чтение, он прилежно изучал том за томом дни напролет, однако поиски приносили результатов не больше, чем осада Павильона. И надежда понемногу гасла... — Чу Ваньнин, этот достопочтенный принес тебе угощения! Ответом ему была тишина. Но Тасянь-цзюнь стал привычен к ней и слишком устал после целого дня за книгами, чтобы бушевать. Он просто поставил корзинку возле двери и сразу же развернулся, чтобы уйти — сгущались сумерки, не ждать же этому достопочтенному перед дверью до утра, как собаке! Но громкий шум из-за стены заставил Тасянь-цзюня одним прыжком вернуться к двери и настороженно нахмуриться. Скопившееся за все эти дни нервное напряжение Императора было так велико, что при повторном шуме он рывком распахнул дверь. Комната встретила его полумраком и тишиной. В нос ему ударил сильный запах чего-то лекарственного, подхлестнувший панику. — Ваньнин! Ты посмел пораниться? При звуках чужого голоса Чу Ваньнин слабо приподнял голову. Как и в прошлую их встречу, учитель лежал на кровати, завернувшись в одеяло. Пол вокруг него был усеян множеством вещей — от россыпи из украшений до кистей. Император чертыхнулся, торопливо пробираясь к постели сквозь этот барьер из хаоса. Чавкающие под ногами лужи чернил намекали на то, что беспорядок был устроен недавно. Но зачем? Словно отвечая на этот вопрос, Чу Ваньнин вдруг уставился долгим немигающим взглядом на гребень, лежавший на краю постели. Протянув руку, пальцы которой были сложены на манер кошачьей лапы, он несколько раз тронул изящное украшение, а затем быстрым ударом сбросил на пол. Тасянь-цзюнь наблюдал за этим, приподняв брови, а затем еще раз внимательно осмотрел комнату и не удержался от смешка. Его учитель играл с вещами, как кот! — Что ты тут устроил, уважаемый наставник Чу? — спросил он с ласковой насмешкой, опустившись на кровать рядом с Ваньнином. Шипения не последовало, но запах, наполнивший комнату, усилился. Император втянул его носом, вдыхая глубже, и все понял. Благоухала настойка валерианы. Тасянь-цзюнь заметил осколки разбитого флакона на полу и легко представил, как учитель сбрасывает его с полки. А потом... О кошачьей любви к валериане знал каждый. Тасянь-цзюнь посмотрел на подозрительно притихшего Чу Ваньнина, не зная, плакать ему или смеяться. Пальцы Императора щелкнули прямо перед носом учителя. — Ваньнин? Тот глянул в ответ — мутно, как пьяный. Два крупных зрачка с трудом сфокусировались на руке перед кончиком носа. Медленно прибизившись к ладони Мо Жаня, Чу Ваньнин провел по костяшкам пальцев кончиком языка. А затем еще раз. И еще. Тасянь-цзюнь забыл, как дышать, глядя, как учитель самозабвенно вылизывает его пальцы. Другая его рука, почти не опасаясь угрозы быть исцарапанной, дотронулась до кошачьих ушей, поглаживая мягкий мех. Чу Ваньнин, не прерывая своего занятия, боднул чужую ладонь и прикрыл глаза, млея от ласки. Еще пара поглаживаний позволила Тасянь-цзюню услышать мягкий рокот. Учитель мурлыкал для него, подаваясь ближе к гладившим его рукам, и этот доверительный жест пробуждал в душе Императора, наступающего на бессмертных, эхо забытой трепетной нежности. Не зная, как выразить ее, Тасянь-цзюнь потянул Чу Ваньнина к себе ближе — и тот послушался. По-кошачьи перетек на колени, укладывая на них голову и блаженно закрывая глаза. Обе его руки обхватили предплечье Мо Жаня, мягко обняв и прислонившись щекой. Мурлыканье становилось все глуше и вскоре утихло, сменившись сонным сопением. Тасянь-цзюнь так и остался сидеть с учителем на своих коленях, бережно почесывая его за кошачьим ухом и вдыхая успокаивающий аромат любовного зелья, подарившего ему немного учительской благосклонности.