Дьявола больше нет

      Проходит какое-то время, прежде чем он снова начинает двигаться. В конце концов, одна вещь осталась незавершенной, и ему приходится это сделать.       Он просит Ханджи помочь уложить его на свою спину, ноги Эрвина крепко прижаты к его талии, а плащ перекинут через руку.       Он должен сделать это сам.       Он отсылает Ханджи прочь, просит её присмотреть за Армином и остальными и вернуться, когда они закончат. Он наблюдает, как она поворачивается и улетает к оставшимся товарищам. С Эрвином, крепко привязанным к его спине так же, как и в первом появлении на крыше Шиганшины, он спускается на землю. Неприятный холодок пробегает по его коже, и он винит в этом осенний воздух. Он находит ближайший уцелевший дом (насколько это вообще возможно после всех разрушений) и поднимается по обшарпанной лестнице в самую верхнюю спальню — в углу стоит односпальная кровать, рядом с ней маленькая тумбочка, а у противоположной стены — пустой письменный стол.       Чертовски грязно, но другого варианта нет.       Он подходит к кровати, все еще крепко обхватив ноги Эрвина, садится на край матраса и осторожно укладывает его. Богиня знает, что даже после смерти он заслуживает доброты. Леви перекатывает Эрвина на спину, выпрямляет ноги и аккуратно кладет руку ему на живот. Его теплые руки разглаживают ткань на его теле, стараясь представить, что это ничем не отличается от их привычного утреннего ритуала. Возможно, это просто придирки, но Эрвин всегда терпел неудачи в том, чтобы держать свои вещи хорошо отглаженными, даже до того, как потерял руку. Эрвин никогда не говорил Леви о том, что ему нужно слегка снизить планку относительно состояния его одежды, он просто улыбался и принимал это без вопросов. Расчесывая пальцами волосы Эрвина, он распрямляет завитки и старается убрать столько грязи, маленьких веточек и прочего мусора, сколько возможно. Привычно разделив волосы чуть левее пробора, он заправляет за уши выбившиеся волоски и позволяет своему взгляду скользить по лицу под ним.       Его пальцы задерживаются, слегка подрагивая, невесомо опускаются за раковину уха, пробегают мимо коротких волосков на затылке, вокруг челюсти, обхватывая лицо. Он глубоко вздыхает, мягко поглаживая большим пальцем щеку, скользя по горбинке на переносице вниз к губам, нежно обводя по контуру пальцами. Как напоминание о торопливых, мимолетных поцелуях в темных, пустых коридорах штаба, тайком украденных перед экспедициями и в кабинете Эрвина глубокой ночью, к черту все бумажки и отчеты. Память об их первом, но таком долгожданном, и об их последнем, горько-сладком, интенсивном, но все еще недостаточном.       Никогда не было бы достаточно.       Эта мысль заставляет его кожу покалывать при воспоминаниях о прикосновениях и слезах, которые угрожают нарушить его самообладание. Он сосредотачивается на воспоминании и на том, как они ощущались на его коже, на его губах — теплые и нежные, твердые и обнадеживающие. Эрвин отдавал равно столько же, сколько и брал, и Леви всегда поступал так же.       Они подошли друг другу, две половинки, наконец, ставшие единым целым. Теперь Леви навсегда останется лишь наполовину тем человеком, которым он был раньше.       Он наклоняется, крепко зажмурив глаза, и прижимается лбом ко лбу Эрвина. Кожа намного холоднее по сравнению с его собственной, тепла, которое он когда-то чувствовал, больше нет. Он дышит медленно, тяжело, подрагивая, и оставляет одинокие поцелуи в лоб, кончик носа и нижнюю губу. Он надеется, пожалуй, больше, чем возможно для любого живого существа, что они снова начнут двигаться как одно целое; рука тяжело ляжет ему на макушку, притянет, крепко прижмет к себе. Обе руки поднимутся, нежно обхватят лицо мужчины, и он снова целует, снова прижимается лбом к нему, нежному и побежденному. По-прежнему ничего.       Его мускулы тяжелые и неподвижные, и Леви снова убеждает себя в том, что его больше нет. Эрвин мертв. Он позволил Эрвину уйти, он выбрал это место, чтобы отпустить его. Он всегда доверял решениям Эрвина, он поклялся в этом еще в тот день, когда решил покинуть Подземный город навсегда. Эрвин подарил ему свободу выбора, доверял суждениям Леви — но одобрил бы Эрвин это?       Он говорит себе, что ни о чем не жалеет, для этого уже слишком поздно, но он не может не задаваться вопросом.       Он сидит прямо, делает тяжелые вдохи и выдохи, собираясь с мыслями. Он смотрит на лицо Эрвина, вглядываясь в его черты в последний раз, силясь запомнить как можно больше. Даже после смерти он все еще прекрасен. Лицо, измученное войной, шрамы, лежавшие как на коже, так и под ней. Но все эти годы не смогли разрушить мягкость, спрятанную внутри. Теперь у него нет масок, за которыми он мог бы спрятаться, и он обнажен перед Леви.       Он отрывает край своего плаща — он знает, что может получить новый — и сворачивает его, вытирая им лицо Эрвина, осторожно счищая кровь, пыль и грязь с его кожи. Он и сам перепачканный, все еще весь в грязи, поту и крови Эрвина, но теперь это не имеет значения. Даже сейчас он старается не давить слишком сильно. Он знает, что Эрвин не может этого чувствовать, но он не хочет становиться беспечным из-за этого. Он не торопится, приводя его в порядок, насколько это возможно, на всякий случай еще раз поправляя его волосы и одежду. Он накидывает плащ Эрвина на туловище, эмблема Разведкорпуса обращена вверх, опуская капюшон, чтобы он не закрывал лицо. Галстук боло, знак отличия Командора, все еще надежно закреплен на воротнике, и он тянется к потертому кожаному шнурку и осторожно снимает его через голову.       Он смотрит на зеленый камень в своих руках, на то, как свет отражается от его хрустальной грани, и проводит большим пальцем по гладкой поверхности. Леви подносит его к своим потрескавшимся губам, нежно целует его, затем надевает себе на шею и ловким движением руки прячет под галстук и рубашку. Память, напоминание. Он прикладывает руку к груди, туда, где лежит его маленький частичка, которую он навсегда оставит рядом с собой.       Голос Ханджи эхом разносится снаружи и вверх по шаткой лестнице, зовя Леви, на что он отвечает. Она поднимается вверх и останавливается в дверном проеме, скрестив руки на груди.       — Нам пора выдвигаться, — её слова тихие, неуверенные, — нам нужно доставить Армина и Сашу на стену и проверить их на наличие травм.       Леви не поворачивается к ней, когда говорит, его взгляд все еще сфокусирован на мужчине перед ним.       — Да. Я выйду через минуту.       — Хорошо.       Ханджи больше ничего не говорит, но Леви чувствует, что она медлит, прежде чем повернуться и выйти из дома. Он слышит звук ее тяжелых шагов по темному дубу и ждет, пока звук полностью стихнет, прежде чем встать. Он спускается вниз и выходит наружу, осматривая окрестности. Обойдя дом, в тени разрушенного здания он видит цветущий белый куст, слегка покачивающийся на ветру на фоне теней, яркий и чистый в темноте, отбрасываемой окружающими руинами. Пройдя вперед, он опускается перед ним на колени, вырывая несколько с корнем. Темно-зеленые стебли окрашены коричневыми пятнами и увенчаны длинными, белыми изящными лепестками. Покачиваясь из стороны в сторону, они невесомо касаются его рук. По правде говоря, он не знает, что это за цветы, но они кажутся ему идеальными, а значит все в порядке.       Вернувшись в дом, он обыскивает то, что некогда было кухней, и ему удается найти пустую зеленую стеклянную бутылку, спрятанную за упавшей опорной балкой. Он вытирает её подолом своего оборванного плаща, чтобы счистить остатки пыли и грязи. Шаг за шагом, он возвращается обратно в комнату, переступает порог — и останавливается. Движение скованное и тревожное. Его шаги медленные и неуверенные, но он все равно идет вперед. Он никогда в жизни не был таким неуверенным , но чувствует, что что-то в нем ломается. Он выдыхает резко и быстро, и решительно идет вперед, к кровати. Он ставит бутылку на слегка покосившуюся тумбочку и аккуратно вставляет внутрь цветы. Он смотрит налево, одновременно садясь на край матраса и беря пальцами края капюшона плаща. Осторожно, словно стараясь не потревожить его сон, он аккуратно приподнимает края и подносит вперед, полностью закрывая лицо и волосы, словно щитом от окружающего мира.       Он вновь оглядывается на цветы, прекрасно осознавая, что через пару дней они умрут без воды, увядшие и безжизненные, но это уже не имеет значения. Он знает, что сейчас они здесь, здесь ради Эрвина, а остальное его попросту не волнует.       Спи спокойно, любовь моя.       Леви закрывает глаза и старается дышать ровно. Встает, пошатываясь, и оставляет комнату позади себя, закрывая дверь перед своим прошлым и будущем, перед человеком, за которого он бы отдал свою жизнь.       Человека, которого каждый в стенах называл дьяволом, Леви видел человеком. Человеком, которого он любил — и любит до сих пор. Отныне и навечно, и даже смерть не отнимет у них этого.