Взлетев однажды

      Возможно, я всегда был наивным идиотом. Нет, не так. Я всегда был наивным идиотом. Я верил в разную чепуху, например: что возможен мир среди шиноби, что я смогу положить конец войне, что существует бесплатная миска с бесконечным раменом, что Сакура станет моей девушкой, или что Саске вернётся в Коноху.       Однако, мир наступил, а война закончилась. Рамен я теперь могу есть каждый день сколько захочу. Девушка у меня появилась и даже больше — уже растут наши дети. А Саске…       «Вернись… дружище».       «Какой же я тебе друг? После всего».       Вернулся. А я как был, так идиотом и остался. Сваливая всё на обещание, данное когда-то в детстве, я шёл к своей цели, прикрываясь дружбой, прорубая собственный путь шиноби. Что такого особенного я сделал? Много чего. Особенно для друзей, для деревни. Я вернул его. Слышишь, Сакура? Вернул. Разве ты не должна чувствовать благодарность? Разве не должна… смотреть на меня как на героя? Так почему же ты сейчас ненавидишь меня, будто я твой самый худший враг, настоящий ночной кошмар?       Она что-то подозревает. Мимолётный взгляд. Кивок. Он мне самый лучший друг, я обещаю.       «Ты даже не можешь спасти друга от ненависти, так как же ты собрался с ней бороться?»       «Видишь, Курама? Я спас его».       «Ну и идиот. Спасая его, ты погубил себя. Раньше ты хотя бы жил своей жизнью. Сейчас ты — фальшивка».       «Курама…»       «Поверить не могу, что говорю это. Оглянись, идиот. Твоя жена и дети знают о тебе настоящем больше, чем ты сам. Мы с тобой — друзья. Вот, что такое дружба. И какой же Саске тебе друг… после всего?»       Взгляд Сакуры так и стоит у меня перед глазами. Осуждает. Ненавидит. Проклинает. Жена поймёт и будет плакать. Дети обидятся. У меня остался один только Курама.       «Ну и куда ты идёшь? Не стыдно тебе? Ночь на дворе, а твой дом в другой стороне».       «Я должен встретиться с другом».       «Ну и идиот», — досадливо шипит Курама. Раздражён, что приходится терпеть мою наивность.       — Пришёл? — спрашивает мужчина в капюшоне.       За тканью мантии и копной непослушных тёмных волос лица не видно. Чёрные пряди выпадают из-под капюшона. Я касаюсь их, шепча: «Тут у тебя выбилось из причёски». Они такие мягкие на ощупь.       — Какая ещё причёска, Усуратонкачи?       Я улыбаюсь: когда это прозвище стало казаться мне таким трогательным? Наверное, с самого начала, как только сорвалось впервые с его губ. Просто я тогда был слишком молод и глуп, чтобы осознать это. Я и сейчас полнейший дурак.       — Какие новости? — спрашиваю я. Всё-таки не баклуши пришёл сюда бить.       — По твоему делу всё спокойно.       — Спасибо… Саске.       — У тебя всё в порядке?       — Лучше некуда.       В лунном свете мелькнул чёрный бездонный глаз, второго не было видно из-за спадающей чёлки. От этого взгляда по коже у меня всегда пробегали мурашки - с самого начала.       — Что ж, тогда до следующей встречи, господин Хокаге.       — Где ты сейчас живёшь?       — То тут, то там. Иногда ночую дома. Но чаще всего нигде.       — Сакура… В порядке?       — А почему ты спрашиваешь?       — Она… как-то странно ко мне относится.       Ухмылка. Ответный смешок. Снова мимолётный взгляд. Опущенные веки.       — Может, влюбилась?       — Я не об этом.       Пожимает плечами. Поправляет капюшон, окончательно пряча взгляд.       — Прощай, Наруто.       — Увидимся, друг.       «Друг», — перекривил Курама.       «Помалкивай».       Я шёл обратно другой дорогой, чтобы случайно не попасться кому-нибудь на глаза.       «Господин Хокаге шастает ночью по кустам… ради друга».       — Когда-нибудь ты меня доведёшь, — отреагировал я и лишь потом заметил, что произнёс это вслух.       В нескольких метрах от меня раздался испуганный вздох.       «Не ты один развлекаешься по ночам».       Я поспешил скрыться в тени густых деревьев, сквозь заросли и узкие тропы возвращаясь домой. Словно вор. В постель к жене, словно после интрижки на стороне.       «Ха-ха-ха, — рассмеялся Курама, — люблю я эти твои сравнения».       Той ночью мне снова не спалось. Я думал о мантии с капюшоном и тёмном взгляде, скользящем по мне. Взгляд этот о чём-то говорил. Только о чём? Он будто куда-то приглашал. Только куда?       «Сколько тебе уже лет? Подумай немного о себе, а не о деревне».       «Это невозможно».       «Точно так же, как невозможно считать Учиху своим другом».       «Какой же я тебе друг», — крутилось на языке. Быть наивным идиотом — моя самая главная черта.       Быть предателем дружбы, которой было дано обещание; предателем женщины, которой посвятил всего себя; предателем себя самого — это всё не мои черты. Тогда почему?       Почему такое спокойствие я ощущал, тайно пробираясь следующей ночью в знакомый дом? Почему такое облегчение я почувствовал, осознав, что меня там ждут: в маленькой домашней библиотеке на втором этаже? Почему мне так легко было коснуться губами губ своего друга? Почему все сомнения враз покинули мою мечущуюся все эти годы душу и оставили за собой лишь чистое, благоговейное чувство покоя в бледных крепких руках?       — Сакура что-то знает.       — Думаешь? — шепчет он мне в губы.       — Ты знал, что так случится?       — Никогда, — пожимает он плечами, с которых только что сорвалось тонкое шёлковое кимоно.       — Почему все эти годы мы не осознавали?       — Разве? Я вот всегда тебя ненавидел.       Я улыбаюсь в ответ, прямо в его губы. Снова.       — Господин Хокаге, уже поздно. И нас могут заметить.       — Да, ты прав, — с сожалением отвечаю я.       — Завтра в полночь, за воротами деревни, — говорит он на прощание.       Мне пришлось сдержать нахлынувшие на меня чувства до завтра.       «Ну и идиот. И ради чего? Неужели не мог признать этого раньше? Хотя бы до того, как вы оба женились?» — сокрушался Курама.       Я лишь хмурился.       «Иногда стоит прислушиваться к своим демонам. Я наблюдал и знаю тебя лучше, чем ты себя», — бросил напоследок лис.       Следующей ночью шёл дождь. Но это мне не мешало. Я любил своего друга. Да, любил, вбиваясь ровным темпом в его стройное бледное тело. Да, ещё как любил, когда он стонал в ответ моё имя. Да, любил, когда осознал, зачем на самом деле была вся эта беготня за ним. Обещание? Нет, отговорка, прикрытие для самого себя. Я сходил по нему с ума. Сходил с ума как подросток. Сходил с ума, сгребая его в охапку на мягком, но сыром от влаги полу старого дома в глуши леса. То было его укрытие. А он стал моим укрытием в ту ночь: от дождей и гроз; от гнева Сакуры; от разочарования семьи и деревни; от самого себя. Губы и шея — солёные то ли от слёз, то ли от пота.       — Прости, Саске, — взмолился я, раздвигая его ноги и нависая сверху. — Прости… пожалуйста, прости. Я — плохой друг. Очень плохой друг. Я — эгоист, который не смог сдержать обещания. Эгоист, что присвоил тебя себе.       Саске смотрел в ответ прямо, не моргая, и казался отстранённым, однако губы его говорили об обратном: они были приоткрыты, и из них вырывались тихие стоны.       — Совсем за идиота меня держишь, — возмутился неприступный Учиха. — Думаешь, у меня своей воли нет?       — Так ты?       — Да, Усуратонкачи. Да.       Толчок. Стон. И ещё один. Поцелуй.       — Я так люблю тебя. Я всегда любил тебя и просто безумно ненавидел.       Мой шёпот растворяется в нём, как первые снежинки на влажной траве. Он тает подо мной, а я пытаюсь удержать его в своих руках. Он вовсе не нежный, и руки его ничуть не похожи на женские, и из мягкого в нём только волосы, однако его глаза, — такие разные — два бездонных омута, смотрящие с ненавистью и обожанием — вот что когда-то свело меня с ума.       Я люблю своего друга. И если бы меня сейчас увидела жена или Сакура, то наверняка бы подумала, что я насилую Саске просто потому, что могу теперь себе это позволить так же, как, например, тарелку рамена каждый день на завтрак, обед и ужин. Однако, если бы одна из них всё же действительно была здесь, я бы взмолился: «Посмотри, он тоже этого хочет». Его шёпот, его волосы в моих ладонях, его помутневший взгляд, его намокший от спермы живот, его откинутая шея и еле слышные слова — всё это один сплошной символ того, что я всегда был им принят.       — Да, Наруто, я знаю. Не зови меня больше своим другом, разве что при детях.