по-другому

что такое любовь? это так прекрасно! бабочки в животе, лёгкое волнение от одного только взгляда; поцелуи сахарно-нежные, оставленные чьими-то губами на молочной коже. блеск в глазах, самый искренний и трепетный. любовь — это думать, что кроме него в жизни важнее больше не будет никого иного; это с детскостью яркой ловить каждый вздох чужой и удивляться, что чувствовать тепло его тела своим собственным становится чем-то необходимым...               скажете вы.               а что, если я скажу, что некоторые любят по-другому?                                                 и любят ли?               — б-блять, — кудрявый парень криво ухмыляется и шипит, вытирая дорожку крови, которая с губ добралась до подбородка, — я говорил — не лезь ко мне, нахуй, пока я ёбаный комп пытаюсь починить. — мразь, — ваня мычит невнятно, пальцами касаясь пульсирующего носа. в голову нервозно бьёт агрессией, — ты только дальше ломаешь, — смеётся ядовито.                      скажу, что по-настоящему любят через синяки, оставленные на скулах. отчаянно цепляются за сломанные кости; помятые мысли и вывернутые наизнанку души. разбитыми костяшками запоминают каждый сантиметр чужого тела и за обострённо-чёткое чувство держатся — желание обладания.                      — ты, блядь, понимаешь, что материнка полетела? вадик, хуила, наебал, — серёжа затягивается горьким дымом и чуть ли не рычит от злости, перешагивая через распотрошённый системник. — твоя вина, я говорил — проверяй, прежде чем брать. — нахуй иди и заткнись. это уже груда металлолома, получается. бессмысленно её заменять на новую.                      любят, и пока кто-то рвёт горло громкими словами о чувствах неземных, они с кровоточащих дёсен мысли слизывают, зло сплёвывая каждый поцелуй. таким людям разговаривать не требуется, ведь язык тела для них самый верный.                             ваня и серёжа — студенты. казалось бы, веселье должно идти полным ходом, однако, "полный ход" отчего-то с самого начала обернулся еле дышащей попыткой их жизней ползти вперёд, грузно оставлять кровоточащие борозды за собой. жизнь в двухкомнатной квартире со старым облупленным потолком, засаленными стенами и отклеивающимися обоями — предел юношеских возможностей.               — прикол. он сказал, что полетел процессор и кое-где подлатать надо? — ваня посмеивается и старается не упасть, запутавшись в проводах под ногами, — материнка.. о, я же приносил какую-то? посмотри там, — кивает на груду комплектующих, нецелесообразно сваленных где-то в углу комнаты, — свинарник развёл. — да мне похуй, принцесса. ты неделю здесь не появлялся. мог вообще не возвращаться, кстати.               на самом деле заменять материнскую плату компьютера — это как играть в русскую рулетку. тут либо чистая удача повернётся к вам и окажется, что деталь подходит, либо, ну, простите и до свидания. кудрявый с прищуром разглядывает своеобразную свалку и, найдя нужное, начинает сосредоточенно возиться с раскуроченным системником. ваня лишь стоит рядом, наблюдая и иногда подсказывая, что и куда лучше подсоединить. на это пешков губы нервно сжимает, всё равно делая по-своему. привязался же, мудила.               — хуйню ты принёс, ванюш, — на выдохе заключает парень, когда монитор капризно выдаёт ошибку на половину экрана. — у тебя просто руки из задницы растут, — также подводит свой итог русый.               для серёжи та жизнь, которая есть у него сейчас, является вполне комфортной. крыша над головой? прекрасно. дошик где-то в шкафу? невероятно, но бесполезно, сигареты и кофе собьют аппетит. муторная работёнка в виде починки некоторой техники является своего рода отдушиной и способом отвлечься от вязких мыслей. один лишь раздражающий фактор очень выводит из себя, нарушая атмосферу отчуждённости, которую пешков кропотливо выстраивал годами. так вот, фактор этот — ёбаный ваня. ваня, который говорит очень много и часто, делит с ним спальное место и сопит громко; касается в открытую и обжигающе смотрит. ваня, который заполнил квартиру (раньше принадлежащую только пешкову) собой как-то быстро и слишком... полностью? с порога легко и душно чувствуется его запах; в коридоре, на вешалке, его куртка, а на полу обувь; в ванной зубная щётка и мочалка, на кухне кружка... и так можно продолжать ещё долго. серёжа сам не успел уловить тот момент, когда вместо пустоты в холодильнике, там вдруг появлялась еда, а постоянно завещанные шторами окна отчего-то начали пропускать раздражающий свет в прокуренные помещения. ну и так, к слову, чего греха таить — эти двое, бывало, дрочили друг другу в странном порыве эмоций; бывало, целовались до тяжёлой отдышки и губ в кровь искусанных. и хоть пешков до мозолей твердил, что члены его не интересуют, да и не педик он вообще, факт оставался фактом — ваня притронулся к чему-то очень хрупкому внутри. к тому, до чего раньше никому не удавалось даже додуматься. его убежище вдруг стало их общим. это бесило. нормальные люди скажут, мол, такой расклад наоборот должен наводить на мысли о том, что жизнь его лучше становится. но некоторым всё же лучше оставаться в тени. серёжа давно в людях и их обществе разочаровался. в своё время ему ясно дали понять, что ты нахуй никому не нужен со своим огоньком в глазах и разговорами о счастливом будущем. из кожи вон лезь, а ценности ни тебе, ни твоим словам это не придаст. будешь разбит — приходи. встретим с распростёртыми объятиями, сыпанём соли на раны и перевяжем колючей проволокой. вот только пешков, разбившись, ни к кому приходить не стал. он, поскуливая, собственноручно собрал осколки, аккуратно сложил их в коробочку и утопил. говорят, что глаза — зеркало души.               кому нужно зеркало, которое больше не отражает ничего, кроме тьмы?               серёжа значение любви давно потерял где-то между логическими выводами и хладнокровными мыслями. ему не раз в любви этой признавались сопливые девчонки и парни. на каждую такую выходку реагировал одинаково — обрывал все связи и дело с концом. ему не нужны были чьи-то бушующие гормоны под боком, а чувство, навязанное какими-то мечтательными долбаёбами и именуемое любовью, тем более. серёжа не позволял людям нарушать тщательно очерченную зону комфорта, которая начиналась и заканчивалась на его неприкосновенности. не пытаешься в душу залезть? не ждёшь, что он вдруг поменяется и превратится в белого и пушистого? не пытаешься исправить и, о боже, заверить в красочном будущем? молодец, можешь ошиваться рядом. не забывай только, что и для тебя пешков давно выделил место. а ваня... он не пытался. он просто брал и делал. и пока серёжа, ощетинившись, холодно смыкал пальцы на чужой белоснежной шее, с лихорадочной надеждой пытаясь избавиться от чего-то инородного и странного, ваня обнимал крепко и в волосы кудрявые зарывался руками. — тебе если интересно, то я всю эту неделю работу искал. жить на твоей шее как-то, ну.. не круто, в общем, — говорит ваня, открывая форточку в зале, — накурил, пиздец. задохнуться можно. — ну раз можно, так вперёд. и нет — не интересно, — серёжа уже печатает что-то на своём ноутбуке, развалившись в продавленном кресле у окна. — да что ж ты за блядь такая, а? поговорить с тобой невозможно, бесишь.               пешков на это лишь выгибает бровь, без интереса поглядывая тёмными глазами на парня. он сюда его не затаскивал, вроде бы, да и в плену не держит. так хуле он ноет и требует не пойми чего? не нравится — дверь всегда приветливо открыта. кудрявый снова возвращается к экрану монитора. кликает на ссылки, листает и выискивающим взглядом цепляется за какие-то объявления. ему нужна адекватная работа, ибо на железках этих ёбаных он еле-еле может покрыть расходы на собственные нужды, да и за квартиру платить. серёжа выдыхает облегчённо, когда слышит громкий хлопок, явно говорящий о том, что у ванечки в очередной раз щёлкнуло. не вернётся, может быть, в этот раз? хотелось бы. от него слишком много проблем, шума и не особо нужных ощущений. ждёшь, ванечка, трёх заветных слов? ну-ну... жди. а у вани действительно щёлкнуло. он невъебенно устал от непонятного пешкова, но суть не совсем в этом. этот псих ему, кажется, нос сломал. кроме ваты, пары бинтов и богом забытого пенициллина, в квартире нет ровным счетом нихуя. пешков, наверное, думает, что русый сейчас побежит плакаться мамочке, ведь он принцесска изнеженная! да хуй там. ваня давно уже не мальчик маленький, сам справится. он не знает, что именно в кудрявой истерии его так зацепило... возможно, что некоторых реально тянет на «плохих парней»? но этот — не просто плохой. его сравнить можно с гранатой, наполненной гвоздями. мало того, что разорванные железные куски обязательно вопьются куда-то под кожу, так ещё и гвозди вобьют в твою голову навязчивую мысль о собственной ненужности. он ядом плюётся вместо слов, выдыхает угарный газ и холодом взгляда ожоги оставляет. в общем, весь его вид у нормального человека вызывает дрожь или, как минимум, желание ретироваться куда-нибудь подальше. но ваня либо конченый совсем, либо какая-то часть его мозга точно атрофировалась, никак не реагируя на мольбы нервной системы о помощи. парень коснулся ноющего носа. тот, отозвавшись недовольным похрустыванием, дал в голову тупой вспышкой боли. всё же не сломан, но ушиб есть точно. в аптеке ваня взял первое попавшееся обезболивающее и на сухую проглотил пару таблеток, запоздало подумывая о том, что ему определённо нужен лёд. с распухшей картошкой вместо носа ходить казалось не очень большим удовольствием. на улице, слава богу, зима, потому альтернативой льду вполне может послужить и снег. сидя на лавочке с самодельным компрессом, приложенным к ушибленному дыхательному органу, ваня вдруг подумал о том, что же делать с серёжей. как бы ванильно не звучало, но для русого осознание собственных чувств никогда не казалось чем-то сложным. он незамысловато поковырялся в мыслях и сделал односложный вывод — любит. понимает, что произнеси он это злосчастное слово кудрявому прямо в лицо — вылетит из жизни пешкова вперёд ногами. знает, что тот ждёт этого момента, словно змея ядовитая. конечно, от этого под сердцем неприятно отдаёт болью, но ваня не волнуется совсем. он ведь принял обезболивающее, а значит, совсем скоро оно подействует не только на разбитый нос, но и на кровоточащее нутро. и пока сердце его, рефлекторно сокращаясь, вопит о любви, разум, в противовес своему чувственному другу, довольно холодно чеканит очередную ясную мысль — молчи. иначе попадёшься на уловку чужого, слишком одичавшего сознания.                      серёжа думал. смотрел на циферблат потрёпанных часов и, в уме накинув ещё минут пятнадцать, постукивал пальцами по крышке ноутбука, выбивая "Реквием" Моцарта. он не ждал. он просто был уверен, что ваня вернётся, а возможность потешить собственное эго для пешкова была справедливо приравнена к необходимости. ваня нуждается в нём, парень знает. идти этому придурку некуда больше, его гордость не позволит сбежать к мамочке, поджать хвост, да и он просто не сможет находиться в окружении липкой заботы и гиперопеки. принцесса решила, что хочет жить самостоятельно... она считает, что уживется в одной квартире с драконом. дерзай, куколка, только не разочаровывай; помни, что иногда драконы дышат пламенем. и если вскоре от твоего "я" останется серый пепел, он обязательно будет смыт в водосток, там же похоронен и забыт. поток мыслей прервало копошение в коридоре. победно ухмыльнувшись, пешков уставился на дверной проём, ожидая, когда в нём появится бессмертных. он обязательно горделиво приподнимет подбородок и, нахохлившись, усядется рядом, уткнувшись в телефон, как обычно это всё и происходит. серёжа скучающе провожает взглядом нервные движения вани. выжидает какое-то время, будто на подсознательном уровне знает о невысказанных возмущениях парня, а после ретируется на кухню. ему же лучше от того, что русый вздумал отмалчиваться. — номерок твоей мамочки на столе лежит, если вдруг забыл, — говорит громко, заваривая кофе, — пиздуй отсюда уже, — больше пустых слов серёжа не любит лишь попытки его на эмоции вывести. — мразь. кудрявый не реагирует. ему нужны действия, что-то материальное... наверное, именно поэтому ему в затылок прилетает нечто твёрдое. горячий кофе обжёг руку и часть его пролилась на пол. русый оказался слишком близко, ухватился за шиворот и швырнул пешкова в другой угол комнаты.        — с-сука, — шипит кудрявый, — ты хуль творишь? — ты разговаривать не умеешь потому что... довёл, мразь. я говорил тебе много раз — не относись ко мне, как к бесполезному дерьму. теперь давай на твоём языке поговорим.               у вани лицо непривычно серьёзное, с толикой злости, без намёка на прежнее ребячество. он будто повзрослел в эти самые секунды, вытянулся и взглядом немигающим видел пешкова насквозь. от этого у кудрявого неприятно резануло по нéкогда непробиваемому чувству неуязвимости. адреналин подбирался к голове, стремительно захватывая в пелену животной агрессии. и когда парень бросился вперёд, бессмертных не успел особо среагировать, кроме как автоматически принял оборонительную позицию. жгучая боль прокатилась по подбородку, а после точечно вспыхивала по всему телу. пешков бил резко и с одним единственным намерением — причинить как можно больше боли. заткнуть это светловолосое недоразумение и показать, что никто не смеет затрагивать его желание быть для всех никем. тенью. ваню будто ввели в транс. он не отвечал на удары, не чувствовал боли, даже когда искры перед глазами стали причудливо прыгать из стороны в сторону. это только сильнее злило пешкова. уж лучше бы этот долговязый бил в ответ, выдирал волосы с чужой головы, кричал и пытался приложить серёжу виском об угол стола. вместо этого он всё так же следил тем блядским взглядом, закрывая лицо от ударов. пешков ухватился за окровавленную толстовку, с силой протащил парня через весь коридор и отбросил оного в стену. тяжело дыша и пошатываясь, ваня вновь поднялся на ноги. пока по лицу бежали алые дорожки, он продолжал блокировать, сплёвывая густую кровь.        — блядь! бревно ёбаное. что в постели, что в драке, — серёжа скалит зубы и потирает взбухшие костяшки, явно намереваясь добиться хоть каких-то действий от парня.        на это ваня хмыкает, но молчит. ему ясно, что если поведётся на провокации — проиграет снова, попадётся в капкан колких насмешек и язвительных упрёков. нужно показать пешкову, что готов принять любой удар, что отталкивать его смысла нет, ведь он всё равно останется на его стороне, доберётся до огрубевшей сердцевины и не отпустит. а у серёжи словно сорвало тормоза. он опрокинул парня, выбивая тому землю из-под ног, и продолжал наносить увечья, будто бы желая уничтожить всё живое. он был схож с машиной, которую создали на благо человечества, однако механизм вдруг вышел из строя, красной меткой указывая на ваню, как на опасность. русый готов был поклясться, что видит, как глаза пешкова кровью наливаются, как лихорадочно пульсируют вены на покрасневшей шее.                      было больно. причём обоим. и пока один корчился от боли физической, другой сжимался мысленно, в животном страхе пытаясь скрыться от моральной.                      бессмертных на долю секунды выпал из реальности, проваливаясь в темноту, а возвращение в действительность отдалось на языке солёной кровью. он неожиданно понял, что не чувствует больше ударов. боль так же сновала по телу, но новых вспышек не поступало. ваня выдохнул и осторожно убрал руки от лица, расфокусированным взглядом ища пешкова. тот сидел рядом, невидящими глазами уперевшись в стену напротив. дипинс подумал в этот момент, что это самые невероятные глаза из всех, которые он только видел. они не отражали света, полностью закрытые от него длинными ресницами. словно бархатные... — люблю, — с ощутимый хрипотцой выдаёт бессмертных.                      тишина.                      — я сдаюсь. не понимаю тебя, блять, — серёжа уставился на ваню.               тот лишь улыбнулся, рукой слабо похлопывая по полу, мол, рядом ложись. он лёг. ваня смотрел на его лицо и с горечью думал о том, что выглядит серёжа особенно спокойно сейчас... однако, чуть позже выбрал более корректное описание.                      он выглядит сломленным.                      ты добился своего, ванюш, правда. и теперь он, как ты и хотел, будет более покладистым. будет спрашивать о том, как прошёл день и хочешь ли ты перекусить. будет позволять касаться себя, целовать слишком изнеженно и даже засыпать, уткнувшись носом в лопатки. у вани сердце сжалось болезненно.               вечер давно окутал город своими тёмными путами.               где-то на улице раздавался гул машин, собачий лай и чьи-то неразборчивые вскрики. среди всей этой шумихи, в маленькой ободранной квартире, на холодном полу, лежали два парня. они молча перекидывались мыслями, улавливая смысл в одних лишь вздохах. вскоре один из них встал и, пошатываясь, довольно быстро, но без спешки собрал сумку.               куртка, обувь, открытая дверь.               — и что, даже не будет драматичных сцен с обещаниями обязательно вернуться? — пешков скрещивает руки на груди, смотрит на дверной проём, в котором остановился ваня.               ваня, чьи губы обкусаны и разбиты. чьи щёки припухли, а на скулах улеглись будущие синяки, которые вскоре начнут наливаться цветом.               — зачем? — он улыбается вымученно, а после звонкий хлопок рассекает застоявшийся воздух.                      действительно — зачем? он не прощается. но оба знают — не вернётся.                      сейчас не место и не время. возможно, когда-нибудь они снова встретятся. когда их души будут подлатаны чужими словами и чувствами; когда разум не будет цепляться за животные инстинкты и желания.                      когда всё будет по-другому.