О бриллиантах, дубах и Святой Агате

Алина в задумчивости посмотрела на свое отражение в зеркале: бриллиантовое колье, крупное и строгое, закрывавшее всю ее шею, будто смеялось над ней, мерцая в свете электрических люстр. Подобный блеск ее, ратующую за всеобщее равенство, всегда раздражал — как нечто столь маленькое и незначительное, как груда обычных камней, может вызывать страсть, ненависть, развязывать войны лишь ради возможности надеть однажды их россыпь на чьё-то тело? На торжество по случаю Допетровского рождества (Столыпин всё никак не мог оставить свою идею радикального патриотизма и вот уже который год подряд собирал ближний круг праздновать рождество первого сентября) граф и графиня Руневские должны были прибыть вместе, но Александра вдруг срочно вызвали куда-то в министерство внешних сношений, и Алина, бережно укутанная в меховое манто поверх роскошного платья цвета слоновой кости, уже на самом выходе из дома оказалась не сиятельной графиней в сопровождении прекрасного спутника, а одинокой барышней, которой в роскошной накидке из чернобурки было душно, а в платье — тесно. Лишь несколько человек на празднике знали, что Алина ненавидела такие торжества. Она всегда была чужда условностей, а теперь, когда она стала графиней Руневской, она не имела права выйти в свет, не запихнув саму себя, как она говорила, в «саркофаг» — дорогие, но тяжелые украшения, тесные платья с корсетом, в пудру и румяна, которые делали ее кожу ровной, но осыпались и заставляли чихать без остановки. Она научилась вести себя и могла почти с легкостью не подавать виду, что ей отвратительно ее собственное отражение в зеркале, но о том, какой ценой далось Алине это достижение, знал лишь один человек. И его в зале не было. Отчаявшись дождаться Руневского на верхних ступенях лестницы, Алина вздохнула и, поймав под руку неосторожно проходившего мимо Юсупова, ушла в центр залы, забитого народом до потолка. Мероприятия, подобные этому, хоть и внушали Алине ужас, были не лишены странного свойства, отзывавшимся в сердце спокойствием: мир мог сотрясаться кровопролитием, но в стенах парадных помещений, украшенных живыми цветами, пахнущих шампанским и дорогими духами, все казалось вечным. Обменявшись любезностями с женой Столыпина, отчего-то стоявшей у горшка со стрелицией в полном одиночестве и глотающей с кислым выражением своего милого личика явно не первый за вечер бокал шампанского, Алина прошла в зал, где по замыслу организаторов торжества должно было проходить основное событие вечера — омывание кровью лучшего годового урожая. За спиной молодой графини материализовался услужливый юноша-лакей в красной ливрее: — Ваше сиятельство, не угодно ли бокал шампанского? — спросил он, фальшиво улыбаясь. — Да, пожалуй, — согласилась, чуть замешкавшись, Алина, и, оглядевшись по сторонам, с надеждой спросила, — граф Руневский ещё не появлялся? Лакей слегка поморщился, вспоминая всех вошедших. — Кажется, нет. — Если он прибудет, то передайте, что я его жду, — сказала Алина, с досадой выдохнув и отправившись в глубину зала, надеясь, лавируя между гостями, встретить среди знакомых лиц наименее опротивевшие. Вдруг с крошечного балкона над залом прогремел чей-то голос, и в ту же секунду все пространство захватили задорные звуки венского вальса. — Алиночка! — весело зыкнуло у девушки над ухом, — вы сегодня сияете ярче всех осенних звезд! Свечников улыбался ей искренне — единственный из всех присутствующих. Он был рад ее видеть. Алина вздохнула с облегчением: наконец-то она была не одна. — Да ну вас, — слабо улыбнулась девушка, — я сама себя не узнаю в этих побрякушках. Саша купил мне это колье, когда мы были в Японии в наш медовы месяц, он так радуется, когда я его надеваю… А я себя в нем чувствую манекеном. — Если вы манекен, то свой «Серый автомобиль» Александр Грин писал именно с вас*! Алина нервно улыбнулась. «Серый автомобиль» она не читала, а обидеть Свечникова своей неосведомленностью не хотелось. Он же не Толстой, в конце концов. Свечников, впрочем, уловил, что беседа идет в неприятное для дамы русло, и тут же спросил: — А что же Руневский? Где вы его бросили? — Это он меня бросил! — воскликнула Алина, — усвистел в министерство и отправил меня сюда в одиночестве! — Негодник, — мягко улыбнулся Свечников, — не волнуйтесь, он придет. Не пропустит же он возможность станцевать с вами недавно разученную мазурку! Алина тяжело вздохнула. Неделю Александр пытался обучить ее этому важному протокольному танцу, но даже его терпения не хватало на, казалось, безмерную Алинину неуклюжесть. Свечников истолковал изменение настроения собеседницы превратно: — Ну что вы, в самом деле! С ним ничего не случилось. Наверняка зацепился языком с кем-нибудь из знакомых! Ну, что вы, право слово, совсем раскисли… окажите мне лучше честь и обещайте мне этот тур вальса! Другого шанса вырвать вас из рук собственника-Руневского мне все равно не представится. Алина рассмеялась, принимая галантно протянутую руку в атласной перчатке. Свечников всегда умел найти к ней подход. Даже когда она, глупая максималистка, хотела сжечь себя дотла, он спас ее — и чем? Одной лишь беседой! Вспоминая тот странный день, Алина прижалась к Свечникову теснее. Ей было с ним спокойно, даже в окружении толпы, отнимавшей, казалось, ее последние силы. Вдруг Свечников, до того смотревший в глаза своей партнерше, вытянул шею и кивнул в сторону входа. — А вот и наша пропажа. Алина посмотрела через его плечо. За рядами людей, медленно перемещавшихся в такт вальсу, маячила знакомая высокая фигура. На несколько секунд пары, совершая очередной элемент, расступились на метр, и Руневский, облачённый в безупречный фрак с цветком фрезии в петлице, уверенно вошёл в сомкнувшейся вокруг него сверкающий известными именами круг. Алина, хоть и была безмерно рада видеть мужа, сердито отвернулась. Проучить Руневского за опоздание было делом принципа. Так что, мило улыбнувшись Свечникову, она переложила руку с его плеча на шею и со всей грацией, на которую была способна, отступила назад в очередном движении танца, игнорируя подошедшего с протянутой рукой мужа. — Правильно, госпожа провокатор, — лукаво улыбнулся Свечников, погладив названную дочь по спине, — так ему и надо. Один вальс сменился новым, усталые пары уступили место на паркете другим, изрядно повеселевшим от шампанского, и Алина уже собиралась, приняв от Свечникова поцелуй руки, вернуться к своему недопитому бокалу, как вдруг знакомая фигура выросла перед ней и ее кавалером, преграждая путь. — Позволите украсть у вас даму на один танец? — спросил Руневский, отвешивая паре сдержанный поклон. — Дама не моя, так что криминальной кражи здесь не предвидится, — пожал плечами Свечников со смехом, — передаю вам ее, так сказать, на законных основаниях! — Мне кажется, вы оба забыли спросить даму, — фыркнула Алина, скрестив руки на груди, — а ещё мне кажется, что кое-кто не заслужил этот танец. В полночь карета обращается в тыкву, и бал кончается! — Да, но этот бал в самом разгаре, — парировал Руневский, — и мы мешаем людям веселиться. Они действительно стояли на пути у танцующих, бессовестно занимая самый центр зала. Тяжело вздохнув, Алина кивнула Свечникову и нехотя, с напускной строгостью приняла руку своего мужа. Едва его ладони коснулись затянутой в светлый шелк женской талии, Алина убедилась, что нагло себя обманывала: она не могла ему сопротивляться. По спине от одного только прикосновения через ткань побежали мурашки, оставляя приятное ощущение стянутой кожи под кончиками пальцев партнёра. Руневский заметил перемену в лице явно переставшей злиться жены, но виду не подал и продолжил аккуратно вести пару в центр залы. — Я жду объяснений, — сказала Алина холодно, смотря на Руневского исподлобья. — Прости, душа моя, прости, — тихо проговорил граф, — какие-то странные вести пришли из Османской империи. Якобы молодые вампиры подняли восстание против султана и требуют свободу обращения для простых людей. Называют себя младотурками, подчеркивают таким образом свое стремление омолодить древние рода Порты. Министр собрал всех на срочное совещание, ибо теперь никто не знает, как к этим младотуркам относиться. — Ты член дружины, а не кабинета министров, — пробубнила Алина, понимая, что не имеет права злиться, но не желая показать себя слабой и отходчивой. — Я виноват, я это признаю, — прошептал Руневский, наклоняясь к самому ее уху, — но я очень хочу извиниться. Прямо сейчас. С губ Алины сорвался нервный смешок. — Ну конечно, — съязвила она, — а потом мы с большим удовольствием будем объяснять всем знакомым, присутствующим здесь, куда пропали в разгар праздника! — Поверь, мы сейчас интересуем их в последнюю очередь, — улыбнулся Руневский, указывая кивком на гостей, окруживших шумным кольцом выложенный на импровизированной сцене урожай — огромную зеленую тыкву. Алина колебалась, оглядываясь по сторонам, надеясь найти хоть одну пару глаз, заинтересованную в ее персоне. Но, к сожалению или к счастью, чета Руневских оказалась всего лишь одной из множества пар на этом торжестве, каждую из которых в полной мере затмевала глянцевая прелесть исполинского плода. — Ну, давай попробуем, — сказала Алина с усмешкой, подмигнув мужу и чуть крепче, чем нужно, прижимаясь к нему, заставляя отходить дальше, к открытой веранде, ступени которой спускались в небольшой зелёный сквер. Кроны вековых дубов мягко шуршали под ветром, то и дело пропуская сквозь свои резные листья блеск разбуженных ночью звёзд. Но естественность этих небесных светил, восхищавшая людей на протяжении сотен лет, была лишь слабым отражением мерцания бриллиантов на шее дамы, пробиравшейся в глубь сквера сквозь еще зеленые кусты сирени. Руневский, уверенно ведущий жену за руку, вдруг поймал себя на мысли, что Алина всегда становилась немного иной в сумерках — в ней появлялось что-то, заставлявшее его верить в ее неземную сущность, что-то неосязаемое и прекрасное — как отражение звезд в бриллиантах на колье, так маняще сверкавших на тонкой шейке. Тишина и полумрак окутали их, оставляя галдящую усадьбу где-то далеко позади. Пара остановилась в глубине дубовой аллеи, под кряжистым старым деревом, заросшим по осени бледным худосочным вьюнком. Руневский не отрываясь смотрел на свою жену. Бриллиантовое колье полностью скрывало ее шею, но спина, крепкая, узкая, была свободна от любых пут от плеч до лопаток, и эта бледная полоска кожи с россыпью едва заметных веснушек влекла графа до дрожи в коленях. Стараясь не упустить магию создавшегося момента, Руневский приблизился и с чувством коснулся губами выступающего под колье позвонка. Алина выгнулась и, сладко вздохнув, запустила руку в волосы мужа, не давая отстраниться. Граф улыбнулся через поцелуй: кожа его жены пахла теплым молоком. Этот аромат, приправленный бергамотовыми духами, в своей потрясающей естественности был не хуже блеска звёзд, и Руневский, зачарованный, впивался в кожу с каждым поцелуем все сильнее, оставляя влажную дорожку по линии позвоночника до самой шнурвки корсета. — Хотел бы я порвать к чертям это платье… — прохрипел он, разворачивая Алину к себе лицом, — я взять тебя прямо здесь, на траве!.. — Какие крамольные вещи вы говорите, ваша светлость, — попыталась сострить Алина, но поцелуй в нежную точку меж ключицами заставил ее рвано выдохнуть и потеряться на полуслове. Восхитительно отражавшее звезды колье мешало. Тихо выругавшись, Руневский рванул застежку, и тяжелое украшение глухо ударилось о почву под ногами беглецов. — Какое блаженство… — улыбнулась Алина. Припавший было поцелуем к нежной женской шее Руневский усмехнулся. — Я не буду уточнять, что ты имела в виду. Алина прикусила его за удачно подвернувшийся кончик заостренного уха. — Туше, — согласился Руневский, задрожав. Уши были его слабым местом. Алина, потерявшаяся в своих ощущениях, прикрыла глаза и вдруг почувствовала, как шнуровка на ее платье ослабевает, а грудь покрывается мурашками — ее внезапно коснулся влажный осенний воздух. Девушка открыла глаза и застонала от открывшейся ей картины: Руневский стоял перед ней на коленях, бесстыдно положив обе ладони на ее оголенную грудь. — Ты слышала про святую Агату, душа моя? — хитро сказал он, нарочно медленно очерчивая пальцами ореолы темных сосков. Вместо ответа Алина дернулась, ощущая, как волна мурашек коснулась внутренней стороны ее бедер. — За ее красоту и холодность к мужчинам ей отсекли груди. А итальянцы в честь почитания дня ее канонизации пекут песочное печенье, чей кончик обмакивают в шоколад. — Ты к чему… Ах… Все это говоришь? — пробормотала Алина, чувствуя, как одна рука Руневского уже поглаживает кожу над кромкой ее чулок. — А к тому, моя дорогая, — хитро улыбнулся он, — что ты слаще любого печения. И он припал губами к покрасневшей от ласки груди. Алина рвано всхлипнула, инстинктивно притягивая голову мужа ближе к себе. Когда же граф, осмелев, слегка зажал нежную кожу зубами, девушка не выдержала вовсе — глубокий стон сорвался с ее губ. — Тише, — Руневский оторвался от ее груди и положил пальцы на пухлые женские губы. И это было его фатальной ошибкой. Алина, мстительно прищурившись, вдруг приоткрыла рот и вобрала в рот сдерживавшие ее стоны пальцы. Руневский вздрогнул: тонкий язычок, дразня, прошелся по каждой фаланге, будто очерчивая заново все линии его руки, медленно, с оттяжкой обволакивая теплом длинные музыкальные пальцы. Граф завороженно смотрел на то, как самозабвенно его жена играет с ним, а когда та, вдруг втянув щеки, посмотрела на него в упор, исподлобья, сверкая потемневшими от страсти глазами, то окончательно потерял контроль над собой. Рывком подняв девушку от земли, Руневский прижал ее к стволу старого дуба, заставляя скрестить ноги у себя за спиной, и со звериной жадностью приник поцелуем к ее губам, неловко избавляя себя от лишних предметов одежды. — Скажи мне еще раз, — попросила Алина, ощущая, как муж, в последний момент сдержав себя, входит в нее не резко, а осторожно и медленно, боясь причинить боль в непривычном для обоих положении, — еще раз, то, что я слаще… Чем… — Ты слаще, — побормотал Руневский ей в губы, поудобнее перехватывая Алину под бедрами, — ты слаще, лучше, прекраснее всего что я знаю… — Продолжай, — всхлипнула Алина. Она никогда раньше не просила его говорить, когда они занимались любовью, но она вдруг почувствовала, что голос ее мужа способен довести ее до исступления быстрее, чем его тело. Руневский безостановочно шептал ей на ухо нежности, которые только приходили в его голову, и с каждым из них пальчики, сцепившиеся у него на спине, все сильнее сминали жилет и рубашку. — Не бросай меня, — вдруг прошептала Алина, чувствуя, что подходит к финалу, — никогда больше меня не бросай! — Я… — хотел ответить ей Руневский, но колени его задрожали и все, что он мог, это лишь сильнее вжать жену в поверхность дерева, пережидая настигшее их удовольствие. Впервые — одновременно. С трудом держась на ногах, он мягко опустил Алину на землю, придерживая за талию. Растрепанная, полуодетая, с яркой отметиной поцелуя между ключицами, она выглядела совсем юной и беззащитной, и нравилась Руневскому такой ещё больше, чем в мехах и бриллиантах. Алина могла играть сиятельную графиню на публике. Но только ее муж знал, что за дерзкая, необузданная, почти звериная натура скрывается за этой игрой. — Если бы я знал, что ты так реагируешь на похвалу, мы поженились бы гораздо раньше, — усмехнулся от, задыхаясь. Утомленная Алина лишь пнула его мыском туфли в голень. Она все еще не могла отдышаться. Граф вдруг приблизился и, неожиданно даже для самого себя, заключил жену в крепкие объятия, снова прижимаясь вместе с ней к стволу дуба. — Я клянусь тебе, — прошептал он, перебирая ее растрепанные волосы, — я не брошу тебя. Никогда больше. Алина лишь улыбнулась, уткнувшись носом в его плечо. Она знала, что может верить этим словам — больше, чем всем земным клятвам вместе взятым. Когда чета Руневских вернулась на праздник, ряды гостей заметно поредели — кто-то беседовал в саду, а те, кто ещё находился в зале, был переполнен шампанским и не обращал никакого внимания ни на испачканный лацкан графского фрака с помятой фрезией в бутоньерке, ни на щёки Алины, пылающие и влажные от испытанного их хозяйкой неожиданного удовольствия, ни тем более на прическу, с трудом собранную в первозданный вид. Руневский не мог оторвать от жены взгляда. Движения ее, нервные, дёрганные, заставили его не на шутку испугаться: что, если он сделал что-то не так? Вдруг он был слишком груб или настойчив? Подойдя к Алине со спины, он осторожно коснулся пальцами её локтя. — Все в порядке? — спросил Руневский тихо, встревоженно озираясь по сторонам. Алина взглянула на него затуманенным взглядом. Губы ее сложились в хищной гримасе. — Мне этого мало. Этих трёх коротких слов было вполне достаточно для них обоих. Бриллиантовое колье, манящее своим звездным блеском, так и осталось лежать у подножья дуба — скрюченного и древнего, как мир, видевшем в этот вечер то, о чем дозволено знать лишь ему. И звездам.