йог твою мать

      Чимин, еле волоча ноги, бредет к своему запертому шкафчику в прохладной раздевалке: тренировка окончена, в общаге ждет подогретый ужин и расстеленная постель, в дополнение — пара матчей в «овере», если пришедшее сообщение в какао будет от Хосока и с его коротким «буду поздно, не выключай лампу». Последнему уточнению, кстати, правда нужно внимание: Хосок уже несколько раз в темноте то сшибал стул, то ронял сумку куда ни попадя, а Чимин утром спросонья об нее спотыкался с глухими матами, то «ебошил в гонг», как они это прозвали, среди ночи — случайно задевал железную подставку «с этим ублюдским цветком, когда ты его уже нахуй выкинешь, Пак Чимин, блять!», а она врезалась в не менее железную батарею. Та отзывалась гулом и звоном, как и этот самый гонг у каких-нибудь тибетских монахов, по общему стояку этажа до первого. Живут они, к слову, на шестом.       «А, блин, цветок тоже надо не забыть полить, а то мама будет спрашивать, а я че, скажу что он помер и Хосок его переселил на помойку? Не, нельзя». Подарок же, да еще и от мамы. Вместе со стойкой, кстати. Так что, хихикнув, Чимин мысленно ставит этот пунктик в своей «вечерней рутине» между ужином и постелью, пока устало достает из сумки полотенце и банные принадлежности. Наступило лето, воды дома уже две недели как нет, Хосок их хозяину квартиры все телефоны оборвал сначала с вежливыми расспросами, а потом — гневными жалобами. Хосока сначала также вежливо кормили завтраками, а потом рявкнули не отсвечивать и учиться пользоваться кипятильником, например, раз так невтерпеж. Он Чимину все беседы регулярно и во всех красках пересказывал, так что уже ко второму экспрессивному — этого у Хосока не отнять, — пересказу Пак приучил себя захватывать с собой полотенце со стула и гель для душа из ванной. В зале, благо, с коммуникациями все стабильно. Да и зря он, что ли, ежемесячно отстегивает кругленькую сумму за абонемент?       Чимин еще возится с вещами, когда из душевых выходит распаренный Ли Джемин, замотанный по пояс в цветастое махровое полотенце. Он шлепает по кафелю мокрыми тапками, и Чимин обращает на него внимание:       — О, привет, — бросает через плечо, Джемин кивает ему в ответ и улыбается.       Не сказать, что они были супер близки — так, подписаны друг на друга в инста, лайкают фотографии и изредка переписываются в директе. Иногда болтают в зале, конечно, потому что обычно занимаются в одно время, но это уже гораздо реже.       Потому что Чимину не очень уж и удобно болтать с Джемином, пока тот наматывает километры на беговой дорожке, а сам Чимин принимает асаны или делает растяжку. Да и его группа по йоге не приветствует, когда кто-то отвлекается на сторонние занятия и этим отвлекает всех остальных.       — Привет-привет, — бормочет тот, пока Чимин убирает свою сумку в шкафчик и пытается разобраться с вечно заедающим замком: как проклятый, честное слово. Каждый раз одно и то же, но Чимин никогда не выбирает другой шкафчик — видимо, за два года уже сроднились.       Когда Чимин снова оборачивается, то Джемин стоит перед ним в красных трусах и с полотенцем, накинутым на волосы, — уже другим, маленьким, потому что цветастое кучей лежит на лавочке рядом.       — Как сам? — Чимин подходит и протягивает руку, Джемин же рассеянно пожимает ее, пока продолжает лениво сушить волосы. — Завтра тоже завалишься, или планы? — интересуется чисто из вежливости.       Хотя, почему бы и не поболтать? В конце концов, Чимин, да и Джемин, кажется, никуда не торопятся. Овер подождет, поужинать тоже можно будет и чуть попозже.       — Хотел, тем более завтра вторник, особо народа не бывает, — Джемин вздыхает в конце и замолкает, будто боясь что-то договорить.       — А чего вздыхаешь? — Чимин неловко теребит висящее на плече полотенце и прерывает повисшую паузу, подталкивая к продолжению. Джемин же отлип от рассматривания покошенной плитки на стене напротив.       — Да короче, — начинает он нервно, а Чимин слегка удивляется произошедшей перемене.       — Есть один тип, которому я перешел дорогу пару месяцев назад, — он неловко чешет мокрый затылок. — И, кажется, его дружок меня преследует, потому что мы учимся в одном универе. Мне вот перед тренировкой написали как раз, что видели его где-то недалеко отсюда.       — И чего он хочет? — испуганно интересуется Чимин.       — Вероятно, начистить мне лицо? — невесело предполагает Джемин и еще раз вздыхает. Чимин нервно усмехается и выдает тихое «ого».       — А в честь чего?       — Да там, говорю же… — Джемин снова, кажется, играет в гляделки со стеной. — В общем, пьянка, девчонки… ну, ты понял, — удрученно бормочет он и опускает голову, избегая сталкиваться взглядами с Чимином. Чимин же усмехается с того, как заалели кончики чужих ушей. Нормально конечно он, видимо, «дорогу перешел». — В любом случае, прям в лицо он меня не знает.       — Как это? — удивляется Чимин. — Он же тебя выслеживает, сам говоришь?       — Ну, видимо, хуевая у него чуйка, а «черноволосых метр семьдесят» в нашем универе ого-го, — присвистывает Джемин. — Я раза четыре прям лоб в лоб с ним сталкивался, а он тупо мимо проходил.       Джемин наконец досушивает волосы и гремит шкафчиком, доставая свои вещи.       — Ну, в любом случае ты сможешь убежать, а? — шутит Чимин, уже стоя одной ногой в душевой. Оттуда доносится чье-то фальшивое пение и журчание воды.       — Да уж, ноги у меня что надо, — смеется Джемин, и дверь за Чимином закрывается.       «Н-да, Джемин сможет хотя бы убежать, — невольно думает он, уже размякнув под горячими струями, — а что сможешь сделать ты, а, Пак Чимин, если внезапно окажешься в такой ситуации?» На одной йоге далеко не улетишь, зато сам отлететь можешь конкретно, потому что удар, например, у Чимина тоже не поставлен, да и чужой он с легкостью пропустит — драки как-то с детства были не для него.       Но он быстро одергивает себя — какие девчонки, какие «дороги». Чимин так-то по парням, да и не то что бы любитель нарушать, эм, правила дорожного движения?       И потому Чимин невозмутимо продолжает тереться мочалкой, мяуча себе под нос какую-то песенку, приставшую еще с утра.

***

      Юнги сканирует каждого, кто выходит из мужской раздевалки — в коридоре безлюдно, уже несколько вышедших человек подозрительно на него покосились, но он все еще старательно пытается сливаться своей черной толстовкой со штукатуренной светлой стенкой за спиной. Конспирация — уровень сто, ЦРУ завидуют в сторонке. Никто из вышедших под описание пока не подошел — Намджун в спешке успел объяснить только про «ну, не особо высокий такой, чутка пониже тебя будет, Джи сама не помнит нихуя, но вроде темненький. Джемином звать».       Емко. А главное понятно, просто охуеть. И сколько таких «Джеминов» по Сеулу гуляет?       Юнги уже несколько раз пытался надоумить Намджуна, что с этой «Джи» пора рвать связи — то у нее «ночевка у подружки», после которой она засос на шее замазывала три дня подряд (Юнги такое дело сразу вычисляет, не спрашивайте, как), то «подготовка к проекту», после которой она блевала у Намджуна в квартире ночь напролет, потому что «съела что-то», а от самой разило за три версты — Юнги в тот день сам к Намджуну завалился, раз его благоверная съебалась «готовиться». Намджун, драгоценный дружочек Юнги, так-то умный, но из-за этой девчонки мозгами поплыл не в те степи, ее откровенного вранья не чует, ведясь на состроенные глазки, и мудрого Юнги слушать тоже не хочет.       И эта ублюдская вечеринка, черт бы ее побрал, должна была стать последней каплей. Она уже сама к Намджуну пришла, откровенно в щи, вся замызганная, но глаза-то блестят, как умеют блестеть только после одной вещи, и наплела ему опять, мол, «вот такой-то сякой-то приставал, сделай что-нибудь». Юнги тогда так глаза закатывал, как еще никогда не приходилось, пока наблюдал за всей этой сценой из-за угла, потягивая пиво — снова оказался в том месте и в то время, вот совпадение-то.       А этот дебил влюбленный задумал мордобой. И ладно бы сам, так нет, на Юнги свалил — «ну хен, у тебя же бокс пять лет был», «ну ты же мне как брат», «ну пару раз по лицу, чтобы самому не мараться особо». А Юнги что? А Юнги хороший друг, вроде как.       Он нетерпеливо притаптывает ногой и шмыгает, пока хмуро следит за очередным парнишкой до самого поворота. Снова промах — какой-то слишком спокойный, идет себе вразвалочку с сумкой наперевес, головой потряхивает под музыку в наушниках. Тот, кто знает, что за ним сталкерят, так спокойно себя не ведет.       Юнги всю неделю пытался создавать образ сурового сталкера, как мог. Оглядывался вслед тем, кто подходил под скудное описание, пялился с хитрым прищуром за еще одним весь перерыв в кафетерии, а под конец недели вжился настолько, что перестал снимать капюшон просторной худи и замазывать синяки под глазами — так он прям ужас вселял. Намджун ему так и сказал, когда они встретились через неделю этих безуспешных поисков.       Сегодня Юнги уже настроил планов на вечер с едой, бухлом и Тэхеном, который обещал притащить под это все немного травы. Намджун и беды с его подружкой ну никак, сука, не вписывались, но ему все равно пришло сообщение от этого самого Намджуна, нахуй бы он сходил, точнее, его подружка, точнее, уже сходила. Мол, «этот хрен качается, оказывается» и адрес спортзала за три пизды от дома Юнги. Тэхен с его гневных сообщений поржал, Юнги же до сих пор нихуя не смешно, но зато Ким пообещал оставить травы для следующего раза.       «Соврал скорее всего, сука такая, я-то его знаю», — думает Юнги отвлеченно, когда из-за двери выходит он, и Юнги на секунду теряет дар речи.       Растрепанный, в черных узких брюках, которые очерчивают его стройные ноги и мощные бедра — Юнги, кажется, фантомно почувствовал их мощь вокруг своей шеи. Этот полубог как ни в чем не бывало идет в своей белой футболке, которая, сука, так-то просвечивает на мокром — а парнишка, очевидно, не парился по поводу полотенца, когда надумал одеваться после душа, потому что Юнги видит его выточенную подкачанную грудь, как будто его самого в нее носом ткнули.       Юнги уже решает, что был бы вполне не против этого, когда осознает еще одну вещь.       Парнишка навскидку чуть ниже него. И сейчас отбрасывает с лица влажную черную челку — Юнги залипает секундно и пытается не пищать даже в душе, потому что сейчас он должен сконцентрировать всю свою агрессию и суровость сначала во взгляде, а потом в кулаке, потому что внутри чуйка верещит как оголтелая — вон, хватай горяченького (во всех, сука, смыслах), он самый! Хоть и бить это лицо не хочется ну вообще: у этого чуда полные розовые губы, взгляд наивной лани и румянец по щекам — тут если и бить, то только губами. Но Юнги вовремя себя одергивает, потому что он здесь так-то пришел честь защищать, хоть и запятнанную нещадно — да уж, эту треклятую Джи уже, кажется, нихуя не спасет.       — Эй, дорогуша, — подруливает Юнги к этому ангелу, стараясь игнорировать сжимающееся в груди сердце. — Перетереть не хочешь?       Сердце все еще дает слабину, и Юнги умильно вздыхает в душе, когда тот хлопает глазами в непонимании и рассеянно переспрашивает:       — Что, простите? — «и улыбается еще этими своими губами, ну еб твою мать, Намджун, сука, ты толкаешь меня на непростительное», — истерично бьется в голове Юнги.       Но говорит Юнги другое:       — Чего-чего, сюда иди, говорю, — вынужденно агрессирует, кивнув на укромный закуток, вокруг которого он ошивался, и хватает парнишку за запястье.       Он безропотно плетется следом на чистом страхе — Юнги чувствует, как у него дрожит рука и, наверное, все тело за компанию. Он бы сам пересрал, если бы его стопанул какой-то чудик в капюшоне по глаза и с явной претензией в прокуренном голосе.       Чимин и пересрал.       Его тащат непонятно куда и непонятно кто, Чимин по спине этого чудика прочитать может ровным счетом ничего, кроме того, что он явно чем-то недоволен и явно хочет от него чего-то, но только зачем, а главное — нахуя, потому что за короткий миг, в который у Чимина с испугу перед глазами пролетела вся жизнь, он ничего особо криминального так и не нашел — ну так, только если по юности и с дурости, но Чимину уже двадцать три, извините, но какого черта?!       — Тебя Джемином звать, а, чудо? — интересуется Юнги, прижав дрожащего парнишку к простенку.       А у Чимина внутри все это время набатом шарашит «сос» и «свистать всех нахуй отсюда», что он, и не вслушиваясь особо, кивает нервно и пугается еще больше, когда рядом с лицом врезается чужая ладонь. Бежать теперь точно некуда — из-под носа этого мутного типа уже не улизнешь.       — Ну что, и как тебе было трахать девушку моего друга, а? — Юнги нагоняет страха, как может, распинаясь в тупых фразах из дворового лексикона, лишь бы оттянуть ключевой момент — сейчас хоть мордашку этого Джемина, будь он неладен, можно порассматривать еще чуть-чуть.       Ну че, куда на йоге полетим, а, Пак Чимин? Видимо, прямиком на тот свет, чтобы даже оттуда испортить жизнь сучьему Ли Джемину, который спокойно вышел сухим из воды и сейчас нагло подставляет одного Чимина под незаслуженный кулак.       У Чимина от захлестнувшей злости внутри все замерло, будто замерзло враз, а не поддалось секундной панике и заставило истерить. Разум сейчас стал острее новой бритвы и готов кромсать всех на пути к свободе — так Чимин по крайней мере себя воображает, но не факт, что ощущает. Он промаргивается и со злым прищуром смотрит прямо в глаза этому мутному типу, который все еще зажимает его в темном уголке как девчонку-первокурсницу и, кажется, ждет ответа на свой вопрос, а не выбивает из него весь дух и внутренности. А Чимину и говорить нечего, потому что он бы скорее, эм, добрался до этого самого друга, а не до его девчонки.       Но у Джемина, которым его сейчас считают, предпочтения полярные, и придется как-то выкручиваться из этой щекотливой ситуации.       И Чимин, сжав губы в полоску, толкает зазевавшегося парня в плечи, чтобы в следующее мгновение поменять их местами и прижать уже его, с распахнутым от удивления ртом, к стене за плечи. Сила, благо, вроде есть, а на адреналине, говорят, чуть ли не горы можно свернуть. Чимин надеется справиться хотя бы с одним чудиком, который сейчас смотрит на него в тихом ахуе — капюшон с высветленных волос соскользнул, губы сложились в миленькое «о», меж бровей залегла складка острого непонимания, — и ничего при этом не делает, безвольно опустив руки по швам.       И Чимин совершает еще одну безумную вещь, чисто на инстинкте, чтобы «о» из губ этого засранца стало еще шире, а брови полезли к челке. Растяжка позволяет, и такое чувство, что мышцы и вовсе сейчас готовы на все, чтобы спасти задницу своего хозяина, потому Чимин свободно ставит ногу к стене, вытягиваясь в струнку — почти копирует чужую позу, только использовать руку — слишком банально. А вот увидеть возле головы кроссовок никогда не ожидаешь.       — Ты кто, нахуй, такой? — опешив, выдает этот тип, все еще пребывая в состоянии глубочайшего… шока, и косится на ногу Чимина возле лица.       Да уж, не такого ожидал Юнги. Не, ну не то чтобы он против, что его зажимает сейчас этот охуенно горячий парень, так еще и с горящими глазами, так еще и с этой широкой грудью, которой он прижимается к нему теснее, пока агрессивно дышит прямо над лицом. Ну прям дорама, только если бы Юнги не нужно было изначально этому идолу начистить лицо, а теперь, кажется, начищать собираются уже Юнги.       — Пак Чимин, — и где-то на этом моменте Юнги начинает осознавать свой глубочайший проеб и планирует давать по щам сначала своей чуйке, а потом ебучему Ким Намджуну, который втянул его во все это дерьмо со своей блудливой подружкой. — Семь лет гимнастики в детстве, третий год активной йоги. Неприятно, нахуй, познакомиться, — четко прилетает Юнги гулким голосом над кончиком носа и бьет как обухом по голове.       Нога со стены исчезает так же неожиданно, как там и появилась. Юнги тянет неловкое «э», и последнее, что он чувствует — это чужие пальцы на свои ссутуленных плечах, и Чимин, блять, а не Джемин стремительно ретируется из их укромного уголка, сжимая лямку сумки, чудом оставшейся на плече.       … — Намджун, блять, сука ты! — орет Юнги в трубку вместо приветствия, быстро шагая по промозглой улице — ну точно дорама, ей богу, даже вон дождь моросить начал, и «главный герой» хуярит по проспекту своих несбывшихся желаний с подбитым сердцем и самооценкой. — Он йог, твою мать, он ебучий йог, я тебе глаз на жопу натяну, ты че ржешь там, а?..       После кратенького пересказа от Юнги Намджун ожидаемо не злится, а угорает как умалишенный, и из-за этого Юнги хочет прописать ему при встрече еще больше. Юнги, естественно, умалчивает о своем трепещущем сердце, которое до сих пор уныло бьется где-то в груди из-за одной только картинки первого (и последнего) появления Пак Чимина в его жизни. Он кутается в толстовку глубже и смачно матерится, когда, забывшись, наступает прямо в лужу.       — Да что ж сегодня за день-то такой, — удрученно выдыхает он в конце и останавливается посреди дороги, все еще слушая смех по ту сторону. — Да завали ты уже, бесишь. Еду к тебе, ставь чайник и готовь ебало, бить буду, — бросает он и отключается.       До чая дело в тот вечер так и не доходит, до очередного мордобоя, в принципе, тоже, потому что Юнги срывается и изливает свою поддатую раненую душу Намджуну в плечо, а тот сочувственно кивает ему весь вечер, подливая в стакан нихуя не из чайника, и не говорит и слова поперек.       Чтобы напоследок предложить ему рисковое:       — А ты адрес-то знаешь. Так дерзай, в чем проблема, — Юнги бы напомнил ему, в чем, но на тот момент ему хотелось только еще немного выпить и продолжить хныкать в чужое плечо. — Че там, не гора, так Магомед?.. Или наоборот?.. Ну короче, разберешься, — и икает пьяно, одним движением открывая новую бутылку, которая все еще чайником стать не успела.       … — Да что ж сегодня за день-то такой, — тихо бормочет себе под нос Чимин, когда выходит из раздевалки и чувствует, как по спине, кажется, пробегает дрожь, а на лбу выступает холодный липкий пот. Ловить наваждения всегда неприятно, а когда они еще и накануне хотели набить тебе лицо — тем более. Ну, может бить хотели и не совсем тебя — от Джемина Чимин, кстати, отписался, как приехал домой, — но этот засранец ждет явно его.       Чимин смотрит на ту же ссутуленную фигуру в черном на том же самом месте, что и вчера, и стоит она прям по стеночке, по соседству с цветком, нагло подперев светлую стену грязным кедом и бесполезно пролистывая что-то в телефоне. Чимин сглатывает, когда все же тенью выскальзывает из раздевалки, и уже сам не против дать себе по лицу, когда за спиной хлопает дверь, обличая его. Парень в черном мгновенно реагирует, и Чимин готовится позорно сбежать, в крайнем случае — заголосить на весь коридор о нападении, потому что сегодня сил на неожиданные выебоны нет, да и чудик этот уже вряд ли удивится.       — Не трогай меня! — заранее оглушают Юнги, когда он в два шага оказался возле Пак Чимина, только бросив взгляд в сторону захлопнувшейся двери. Он видит, как округляются чужие глаза, и слышит, как подрагивает его голос.       — Тихо-тихо-тихо, — тараторит Юнги, чтобы приостановить растущую панику, и миролюбиво разводит руками, замерев всем телом. Сейчас главное не проебаться, а с этим у Юнги всегда были проблемы. — Видишь, я сегодня безобидный, я с миром, не ори, послушай меня, пожалуйста, — почти молит, смотря в чужие прищуренные глаза.       Упустить Чимина в этот раз уже ну никак нельзя, потому что даже с утра, когда легкое похмелье накатило на больную голову, на сердце все еще сжималась навязчивая тоска, которую Юнги так и не назвал и не подтопил алкоголем, и с которой пришлось смириться.       Чимин тяжело дышит, уже сжав кулаки, но помалкивает, следя за каждым движением Юнги. Тот неловко прокашливается и готовится сбивчиво декламировать заранее набросанный текст. Идти «Магомеду» к своей горе неподготовленным Намджун не позволил.       — Ну, в общем… — а слова-то предательски разлетаются по всей голове. — Произошло недоразумение, я пришел извиниться. Прости меня, правда, я не хотел тебя бить, — импровизация, кажется, удалась, потому что Чимин разжимает кулаки и складывает руки на груди, скептично уставившись на волнующегося Юнги. Прости, Намджун, но все твои старания пропали зря, потому что: — Я вообще, как тебя увидел, так обомлел на месте, честное слово, — бездумно выпаливает Юнги без зазрения совести и чувства самосохранения. — Не злись на меня, пожалуйста, это вообще все задумка моего дружка была, я бы сам тебя никогда не побил, честно, да и не побил ведь, правильно? — все еще безостановочно тараторит Юнги и не сдерживает вздоха, когда, прервавшись, видит, как розовеют кончики чужих ушей. — Меня это, Мин Юнги зовут. Пять лет бокса в старшей школе и лучший друг-долбоеб оттуда же, со школы. Приятно, эм, познакомиться? — он смущенно трет затылок и отводит взгляд, потому что Чимин за все это время не проронил ни слова, а сейчас вдруг смеется мягко, и у Юнги это еканьем отдается в самом сердце.       Чимин робко протягивает ему руку и тихо говорит, все еще улыбаясь:       — Окей, привет, Мин Юнги, надеюсь, сегодня ты не соберешься начистить мне лицо?       Юнги краснеет, хотя всегда думал, что разучился делать это еще лет в одиннадцать.       Вечером Чимин снова подписывается на Джемина, когда в какао ему уже вовсю настрачивает Мин Юнги и заставляет его глупо улыбаться, а сердце — биться чуть быстрее.