Сходства

      У них из общего – красный цвет.       Клэй не переносит чай с мёдом после смерти супруги – каждый раз, после концертов или в утро воскресенья, в дождь, метель и переменную облачность, на автомобильной заправке, за кулисами или на их залитой солнцем кухне, из пластиковых стаканчиков и изящного сервиза – они пили его вместе и жидкий янтарь на кончике чайной ложки звенел заботой, потому что Руби где-то услышала о его пользе для горла.       Теперь мутное стекло круглой баночки прячется на самой верхней полке, вместе с остальными напоминаниями, привыкнуть к которым невозможно – Эш взбирается туда упрямо, сквозь упавшие на глаза пряди и тянущее напряжение в пальцах, цепляет пыльную крышку, греет ладонями затвердевшую сладость – мёд темный, засахаренный, не такой вкусный – теперь это лекарство – и вяжет язык он слишком знакомо.       У Клэя один комплект посуды – тарелка, вилка, десертная ложка, нож, Эш с трудом находит несколько щербатых чашек – и потрёпанный стул на месте бурной компании вокруг обеденного стола: Клэй давно живет в одиночестве, а со стен смотрят пустые глаза мёртвых людей – слишком рано ушедшая супруга и он сам, похоронивший себя вслед за ней.       Эш неуютно, она цепляет краем глаза пыльные спицы инвалидной коляски в глубине шкафа – Нарнии там нет и никогда не будет, можно даже не пытаться отыскать – только избитые до рваных ошметков воспоминания, спрятанные подальше, чтоб залатать наконец-то вскрытую грудную клетку – время помогает только склеить боль впритык к самому естеству, чтоб не так кровило.       На этом всё.       Клэй молчит, не зажигает свечей и закрывает двери.       Снаружи у него тихо и спокойно.       Эш впервые видит подобное.       Она порой замечала похожее в случайных прохожих, с грузом повседневности и пустой пластмассой на месте глаз – они проходят мимо дрожащих щенков, не оборачиваются на крики и звон разбитой посуды, не касаются поручней в общественном транспорте, вяло огрызаются на истоптанные ботинки, глотают дешёвый кофе без тени удовольствия на лице, и никогда не смотрят в небо.       И в сломанных подростках из подворотни заметен этот отблеск – у них в карманах рваных джинс белые шарики в хрустящей обёртке и следы алых нитей вокруг запястий, – Эш и сама была в их числе, когда колючками вонзилось в лёгкие предательство, горечью рвоты скапливаясь в гортани, не исчезая с огнем дешёвой выпивки и сигаретным дымом.       Тогда она вшивала под кожу музыку, наполняясь с почти греховной жадностью, разрывала глотку болью, вышвыривая её в толпу с яростью ежовых игл, соскребала со дна остатки эмоций и вплетала их сквозь струны – ненасытная агония за счёт других.       Клэй же болеет в себя – разрушением внутрь, и Эш не уверена, что за пятнадцать лет там ещё можно отыскать хоть что-то.       У него образ жены вечным призраком за спиной, самовольное изгнание и десятки стен вдоль дорог.       Он весь озлобленный и мрачный – надтреснутая гробовая плита с призраком себя прошлого на месте привычной фотографии – прогоняет их прочь одним только хриплым отблеском скорби в давно отзвучавшем голосе.       А Эш остаётся – суррогат, замена, попытка сшить обугленные края грубой ниткой.       Она привыкает.       И на место одних цветастых картинок приходят другие, рамки падают от сквозняков и разбиваются в стеклянную крошку, она сияет на солнце, как эти ужасные фиолетовые тени, яркая и острая, как и сама Эш.       Клэй забывает о тех, кто приходил раньше, когда кровоточащая рана в груди была слишком болезненна для одиночества – и он впускал их: юных, громких, живых, чаще всего девушек, в ярких футболках с его автографом, с заискивающим «помните меня?» поперек лица, а порой и вслух.       Они все говорили, что понимают, разделяют, и чувствуют подобное – мой отец погиб, моя мать в больнице, мой парень бросил меня, мою собаку сбила машина – кивали головами всегда одинаково и прижимались ближе, скользили пальцами в гриве спутанных волос, впечатывались губами в смуглую мужскую шею, стискивали острыми коленками крепкие бока – осмелевшие, страстные, обезумевшие       глупые.       Он прогонял их с яростью, запирал ворота, гасил свет и сидел в старом кресле живым мертвецом.       Эш говорит: я никогда не смогу понять.       Готовит чай, играет на гитаре, спит отдельно, улыбается порой смутно знакомо, опутанная цветастыми браслетами, смуглая и лохматая – она держит дистанцию, спорит с ним неустанно и ненасытно, злится едва заметно       вжимается щекой в темную кожу его старой концертной куртки       и дарит пёструю нить узора на широкое мужское запястье – сувенир на память       на её собственной руке такой же, но об этом знать необязательно       Как и о том, что Эш тоскливо разглядывает хромированный скелет чоппера в гараже – нарисованное пламя горит в отблесках солнца – и её бьёт хлесткими рыбьими хвостами в грудную клетку глупой почти-ревностью.       Они теперь всегда приезжают вместе, опаздывают ровно на девять минут к началу репетиции – у Эш в коротких волосах звенит ветер, Клэй смеётся низко, и, когда Бастер предлагает им остаться в отеле, смотрит на него насмешливо, а Эш поспешно отказывается, цепляясь за тёплую кожу на рукаве мужчины.       И глаза у них одинаковые – стальные, погасшие, сияющие только в отражении огней софитов – Эш знает, что он всегда пел для Руби.       А сейчас поет для неё.       На огромной сцене – в театральной роли, перед сотнями восхищённых лиц.       И на деревянных ступеньках – продолжая за ней свою собственную песню.       Эш находит то, что искала.       И когда образ покойной жены сменяется на взлохмаченный ёжик обожженных краской волос – Клэй перестаёт считать отличия.       И замечает слишком много сходств.