Долгий монолог

Солнце едва поднялось из-за горизонта, касаясь блеклыми лучами городского кладбища. Третьи сутки юноши сторожит душу погибшего. Говорит с ним, как с живым, толкует шутки и вспоминает моменты прошлого. Тихо смеётся, вспомнив какую-нибудь глупость, из-за которой он тогда злился. Помнил тот блеск и огонёк в глазах, и не понимал, почему он так быстро погас? Сигарета успела дотлеть до фильтра, пепел падал на вымощенную камнем дорожку. Утро обещало быть холодным и неприветливым. Дым сигарет вздымал вверх и мешался с осенним туманом. Всё вокруг, казалось, погрузилось в глубокий сон. Только тишина властвовала в этом месте. Тишина и боль утрат. На глазах юноши застыли слезы. Он помнил, что его друг терпеть не может эту слабость. Он всячески заламывал пальцы и делал затяжку ещё глубже, стараясь хотя бы на секунду заглушить моральную боль. Не получалось. Не мог. Крупные слезы скатывались по щекам и капали с подбородка на мраморную плиту. Ком стоял поперёк горла. 8 банка кофе никак не лезла в убитый организм. При одном виде этой банки, желудок завязывался узлом. Руки пробивала сильная дрожь. На губах какое-то подобие улыбки, больше похоже на гримасу отчаяния. Ханма затушил окурок о землю и поднял мутный взгляд на табличку. Имя друга резало глаза и душу только сильнее. Не готов. Не готов отпустить его. Были ли они друзьями? Нет, не так, считал ли он его своим другом? Ханма никогда ещё не задумывался всерьёз на эту тему, да и какой теперь смысл? Кисаки редко показывал или говорил о своих чувствах, не видел нужды, а Шуджи и не стремился к этому; его всё устраивало. Каждый раз, он бредил, что Тэтта жив, что смог избежать трагедии. Каждый раз, так хотелось в это верить. Впервые Ханма ощутил такую нестерпимую боль. Он дрожащими руками смахнул слезы и наклонил голову вбок. Он смотрел на плиту; точнее сквозь. Душой он был с Кисаки, а телом с его трупом, оболочкой, никак иначе. Там, в мыслях было хорошо. В памяти один за другим всплывали отрывки моментов, пусть и не совсем счастливых, но зато проведённые вместе. Помнил ту ядовитую усмешку, тот цепкий взгляд. Кисаки был идеалом в его глазах. Его ум, характер, внешность-всё это до невозможности идеально. И нет, Шуджи ни капли не преувеличивал, ведь в его сознании всё так и было. Он помнил изящные пальцы, всегда крепко держащие пистолет. Помнил его пламенные речи, когда он бегло, но очень отчётливо толковал свои планы, цели. Свои великие планы... Помнил как тот с пылом говорил о другой. Как менялось его лицо, при одной мысли о ней. Ханма в такие моменты немного злился, не на него, нет. На себя. На свою дурость, свою наивность. Тогда, он действительно не мог понять, на что конкретно он злился. Какие чувства заставляют его ощущать себя в таком "нелепом", казалось бы положении? Ответь ему тогда, не поверил бы. Уничтожили бы все мысли об этом "вздоре". Но вот ведь загвоздка, получается и не вздор вовсе. А горькая правда. Но ведь и легче не становится. Поняв это, Ханме легче не стало, появилось ещё более щемящее чувство. Всё внутри сжалось до предела, заставляя задыхаться в самом себе. Боль нарастала до предела. До предела его психики. Треск. Что-то окончательно сломалось. Это должно было случиться. Ханма сломался, переломил тот самый несгибаемый стержень. Душу разбило на мелкие крупицы. Слезы пропали в ту самую секунду, а внутри появилась дыра, несоизмеримых размеров. Апатия мгновенно поглотила Шуджи . Только вот ком не пропал, да и дрожь стала только сильнее. -Поговорим с тобой снова о той легенде? Времени у нас с тобой, целая вечность. Хриплым голосом проговорил он. Тот кто всегда будет тут, рядом, рассказывать обо всём, что только можно, ломая себя дальше (хоть и сломанное однажды, дважды уже не сломать, только убить окончательно) приближая их скорую встречу.