Накануне столетней войны

И горящий помост с лихвой заменял Вам престол…

Ты опять приревновала меня, на этот раз к Пете, смешно, право слово, не придумав ничего лучше, сбежала в Москву. Вернулась, как всегда тихая и виноватая, за версту от тебя шманило чужими духами и сексом, но мы же интеллигентные люди, как будто ничего не произошло, сидели на кухне, курили и пили чай. Ты врёшь себе и мне каждый раз, что всё изменится. И как же мне грязно, тошно, зло и ненавистно от осознания, что всё это ложь. Тебя снова нет, уже три дня. Что произошло на этот раз, я даже не понимаю, и объяснить твоё исчезновение мне не чем. Где, ты, Дин? Опять в Москве? Да перебирайся ты уже к ней насовсем. Не могу так больше. Я никому об этом не рассказываю. Давлюсь этим в одиночестве. Пережёвываю и сплевываю. Вновь и вновь, пытаюсь абстрагироваться. И всё также люблю тебя. Сегодня вечером у нас должен быть квартирник, небольшие дружеские посиделки в общаге ФинЭка, если ты не появишься, поеду одна, хотя влом, конечно, но обещали же, люди соберутся, будут ждать. Комнатка не очень большая, но и народу немного, человек 15 всего. - Света, ты одна, а Диана, будет? - Конечно, немного опаздывает, - вру я, и даже не краснею. Я настраиваю гитару, дверь распахивается. - Салют! Ты с улыбкой вваливаешься внутрь, скользишь по мне взглядом, небрежно киваешь, за руку здороваешься со всеми присутствующими. Я злюсь на тебя, на себя, что не могу сдержать радости при твоём появлении. Быстро включаешься в процесс. - Спасибо, что взяла мою гитару. Ты будешь петь? - Нет, я не помню слова, пой сама. - Что не помнишь, «Париж»? Давай, Светик, я начинаю. Нехотя подпеваю, беру слишком низко, ты морщишься. -Ну, что ты, в самом деле, ты пела высоко. - И с каким-то блядским придыханием выводишь, – но тыыыы. Теперь морщусь я, откуда в тебе это? Господи, пошлость какая. Замолкаю, ты допеваешь одна. На самом деле не понимаешь, или прикидываешься, что я просто не хочу с тобой петь. - Your Desire. Песня посвящается российским репетиторам. Партию голоса исполняет правый ботинок Дианы Сергевны, объявляешь ты следующую песню. Вернись ко мне внезапно Я видел безлунное небо Реальностью была моя мечта и моя боль Я решил спасти свою душу и убежал Я решил сохранить эту сказку в своей душе Моя свобода и моя истинная любовь Я хотел, чтобы ты стала моим океаном А ты только дразнила меня… Песня новая, о чём ты поёшь, я не знаю, но я люблю песни на английском, хотя ни фига в нём не смыслю. Хочется верить, что ты написала её для меня. Хотя, чёрт, российским репетиторам. А кто у нас репетитор? Правильно, не я. Я ухмыляюсь. Шипишь: «Тебя спасает только общественность». - А то что, – шиплю в ответ. Взгляд твоих глаз колючий и злой. И это как порезаться о битое стекло. - Убила бы! Поднимаю бутылку пива: «Не поспоришь. Помянем? Не чокаясь». Молодой человек из присутствующих спрашивает: - Света, а песня «Я люблю тебя, слышишь», чья? - Моя, - полностью переключаюсь на зал. - А вы её споёте? - Конечно, почему бы не спеть. Я так отчаянно на припеве бью по струнам, что одна из них лопается. Пока меняю, Динка начинает петь. - Последняя ночь накануне столетней войны, когда белый снег вместо скатерти застил стол, Я встретил Вас, когда вы были пьяны и белый помост заменял Вам престол. Я встретил Вас, когда Вас вели на костер и проклятия Вам вслед кидал королевский двор. И белый дым над вами свой шатёр распростер, а, что было потом, никто не скажет потом. Позвольте вас пригласить на танец ночных фонарей, (прищуренный хитрый провокационный взгляд в мою сторону) Позвольте собой осветить мрак этих диких мест, Позвольте вас проводить до самых последних дверей, Позвольте полезным быть и обо всем забыть, и вы сказали "Oh, yes" (О, йес, во всю глотку ору вместе с тобой) - Это песня Костика Арбенина, Костя Арбенин это солист группы «Зимовье зверей». Классный парень, просто. - Муж Дианы Сергевны Кулаченко, ныне Арбениной, - поясняю я. - Ты чего, Свет? (не понимаешь?) - Да так. - Короче да. Смех в зале. - Спасибо вам, меня наконец-то кто-то понял, - я довольна собой. Ты продолжаешь свои объяснения: «На самом деле… Всё очень прозаично. Мне нужна была прописка, у Светки друг - Костик Арбенин, вот мы с ним расписались. Вот и всё. Хочется тебя уколоть, зацепить ещё сильнее, и я, чеканя каждое слово: «У меня. Был. Костик Арбенин. Друг. А они расписались, не ну, классно!» - Дело не в этом. Арбенин существует как таковой, я существую как таковая. Меня несет дальше: «На самом деле, не знаю как он, как мужик, но парень-то классный!» - Он чертовски талантливый, насчет остальных подробностей ничем вас обрадовать не могу, - продолжаешь ты. « Заткнись же уже» - одними глазами ору тебе я. - Тонкий неврастеник, как и все мы, - вставляю свои пять копеек я, тоже никак не могу успокоиться, завелась не на шутку. Пиво даёт о себе знать, иду в туалет, ты на полпути догоняешь меня, вталкиваешь в первую попавшуюся незапертую комнату, ей оказывается какая-то кладовка со складом ненужных вещей – старые столы, сломанные стулья, тумбочки. Врываешься следом внутрь, защёлкиваешь шпингалет. - Какого хрена, – возмущаюсь я, договорить не успеваю, ты сминаешь мой рот жадным злым поцелуем, я вырываюсь. Кусаю тебя за губу, чувствую солоноватый вкус у себя во рту. Но ты не останавливаешься, сдираешь с меня штаны, поворачиваешь спиной к себе, я животом опираюсь на какую-то шаткую тумбочку. Врываешься грубо, кусаешь шею, рычишь, насаживая меня на свои пальцы. Пытаюсь вырваться, но куда там, злость придаёт тебе силы, распаляюсь, кончаю громко, ты уже мягко целуешь мои губы. Выдох. Этот твой сиплый выдох! - Сука ты, бросаю, натягивая штаны и выходя из кладовки. - Я тоже тебя люблю! Снова и снова заливаюсь пивом, Балтика крепкая, я становлюсь пьянее и пьянее. Ты ластишься ко мне - Ну что ты, как сволочь, Свет, давай вместе споём что-нибудь. - Уп тау ду, – кто-то кричит из зала. - Нет, что-нибудь солидное. Я больше не раздумываю: «Я раскрашивал небо», - голос мой звучит слишком низко. - Во, я тебе подыграю, - соглашаешься быстро, я знаю, ты любишь, как я пою эту песню. - А ты можешь…. Перебиваешь, не даёшь объяснить. - Ну, ты начни, давно не слышала, как она поёт, только ругается матом, да с Петей своим поёт - возьми меня к себе. - Я очень злая, это мы с тобой потом обсудим, - это уже в мою сторону. - Я раскрашивал небо, как мог. Оно было белым, как белый день. Я лил столько краски на небеса, и не мог понять, откуда там тень. - Классно, да? Не могу петь, просто так соскучилась, - ты замолкаешь, я продолжаю одна. - Я тоже соскучилась (выдыхаю и прикрываю глаза) - Такая сволочь, да? – улыбаешься довольная. - Да! – голос мой звучит хрипло. - Сурганова, я, что хочу сказать, ты вообще все время хочешь меня бросить. - Я не хочу тебя бросать - Товарищи, она постоянно хочет меня бросить. - Имею грех, но я скажу, я всеми правдами и неправдами хочу удержать тебя, - и это такая голая, ничем не прикрытая, правда. Ночью я прижимаюсь к тебе своей обновлённой кожей, прежних отпечатков на ней больше нет. Шрамы, следы от наших драк, от кулаков, плевков, зубов, насмешек — всё это снова исчезает, когда ты, уложенная ко мне на грудь, укрытая одеялом, растянувшаяся на моём теле, утыкаешься губами в мои ключицы, прячешься лицом в ложбинку между плечом и шеей, цепляешься крепко сжавшимися пальцами волосы, и так засыпаешь, сквозь укутывающую дрёму тихо-тихо шепча: «Я люблю тебя Светик, прости меня!» Я лежу тихо, боясь тебя потревожить, по моим щекам катятся беззвучные слёзы. Потому что в моих руках - моя девочка, драгоценная девочка, бесценная девочка. Я так люблю тебя, что иногда думаю, что просто не заслужила тебя, совсем не понимаю, за что, чем я оказалась достойна, и небеса в очередной раз смилостивились, сжалились и возвратили мне тебя. Обнимаю, целую твою макушку и крепче прижимаю к себе, прислушиваясь к спокойному дыханию. Ты можешь бежать от меня сколько захочешь. Я не отпускаю тебя! И никогда не отпущу!