точно весна

Тонкие пальцы Армина перебирали раскиданные по парте разрисованные тетради Микасы, которая и сейчас что-то набрасывала. Она постоянно рисовала на уроках, и рисовала исключительно людей. И исключительно тех, которых Армин знал. Знал и эту девушку с третьей страницы в тетрадке, что смотрела на него огромными глазами, кажется, она из какого-то аниме, что они с Микасой смотрели не так давно. Он помнил и пугающий портрет этого жуткого парня с девятой странички, и точно мог почувствовать горечь, что комом застряла у самого горла, засорилась и где-то в легких, пытаясь отравить. Помнил и этот портрет Эрена, и почему-то от его столь тщательно вырисованного чёрной ручкой взгляда хотелось провалиться под землю. Сложно определить, что творилось внутри у Микасы, пока она вырисовывала каждую черту личика Эрена, так, что на странице остались даже отметины от давящих пальцев. Он помнил всех в этой тетрадке, ведь они с Микасой всегда сидят вместе: И всех персонажей её любимых аниме, и Райнера, постоянно хлопающего его по плечу, и Сашу, которая иногда приносила ему булочки из столовой, и саму Микасу, крепко обнимающую его и поддерживающую, и даже Жана, целующего его рубцы на тёплом запястье, который улыбался так, что сердце замирало. Жан Кирштейн определенно зима — застывшая вечность, немного печали и искры тепла, затаившиеся глубоко внутри. Он на выдохе выплёвывал остатки ледяных осколков, целовал чуть приоткрытые алые губы и нагло воровал чужое тело, чтобы хоть на мгновение почувствовать себя чем-то более, чем просто глыбой льда. Армин Арлерт определённо весна — нежная, с раскрасневшимися щеками и алыми губами, приторная, но такая хрупкая. С улыбкой, светящей подобно весеннему солнцу, пахнущей распускающимися цветами и спелой вишней. У Армина аж сердце внезапно прихватило, и он бы свалился со стула, если бы не холодная, тонкая, до боли знакомая рука, что бережно подхватила его тёплую, почти горячую. Поднимает взгляд, зная, что увидит холодящий омут любимых зелёных глаз. Армин пальцами по чужой коже хочет провести, игнорируя взгляды окружающих, ему нравится, и это противоестественно для учеников, традиционное непринятие души не выжечь, только смириться. Жан взглядом прожигает лопатки Арлерту, очевидная заинтересованность для других кажется ничем. — Я специально пришёл перед физрой, сегодня ты её прогуляешь — в предвкушении говорит Жан — Чего? Я не могу прогулять, в прошлый раз взглядом физрука можно было убивать, мне и так кажется, что он меня ненавидит. — Злится, волнуется, заламывая тонкие пальцы рук. блять, красивый Невозможно красивый, но такой раздражающий, если бы перед Жаном стоял не этот лучезарный мальчик, он бы давно вцепился в рубашку, и объяснил бы, что его желание — важнее косых взглядов учителей. Но в данном случае вцепиться тут можно только в губы. — Ты ещё легко отделался, у меня, между прочим, контрольная по литературе должна быть, а училка моя похлеще твоего физрука будет, так что не говори мне тут, что ты не можешь. Армина, конечно, мучила бесконечная вина за благополучно прогулянный урок, но мысль о том, что прогуливает его с Жаном, сразу же дала о ней забыть. — о чем задумался? — тёплая ладошка поглаживала руку Жана, улыбка мазалась о ядро расколотой ледяной души. — кажется, сегодня будет дождь. — неуверенно пожав плечами, посмотрел на Армина, который утыкался носом в его волосы и что-то шептал, своим теплом проникая внутрь по синим венам, к самому центру чувств. Жан внимал целую вселенную в голубых глазах, касался тёплых лучей весеннего солнца, скользил кончиками пальцев по коже и терял контроль от того, что сама весна касалась его, поддавалась неумелым ласкам, губами мазала по скулам и любила. Сама весна сейчас выцеловывала холодную шею и совсем не невинно прижималась плотнее. — Можем сегодня посидеть у меня — предлагает Жан — Меня вряд ли отпустят на ночь сегодня, прости, я бы мог попробовать попросить, но, кажется, родители все ещё не доверяют тебе, после того, как наша собака съела бычок от твоей сигареты, серьёзно, как можно было додуматься курить прямо возле моего дома. — Тогда я могу зайти за тобой, когда они уснут — выпустив короткий смешок в кулак, настаивал Жан — Уговорил, только не шуми Жан просыпается от тёплого весеннего ветра, раскидывающего по полу все его листики и запутывающего занавески. Кажется, он забыл закрыть окно, но это и к лучшему, иначе он бы точно не проснулся. Встаёт и бодро идёт на кухню. Включает альбом своей любимой группы и заваривает чай, пританцовывая в темп. Поджигает сигарету прямо на кухне, ведь родители не дома, и бояться нечего. Он в чувствах своих теряется, в ощущениях собственных не разбирается. Он хотел бы верить что он и вовсе не кусок льда, но знает, что это не так, и это пугает. С каждым проведённым часом со своей весной он чувствовал, как время зимы заканчивается, он думал, что ему останется не долго, и весна останется одна. Скорее всего, Армин и его родители ещё все ещё смотрят сны, поэтому звонить в дверь Жан, конечно же, не стал. Лезет прямо через окно, и это давно уже не кажется ему чем-то необычным. Жан так привык карабкаться на дерево, а после, держась за выступ, под окном, запрыгивать прямо на балкон, откуда ведет дверь в комнату Армина, которая никогда не бывает закрыта. Он так привык, потому что Жан абсолютно не любит жаркие дни, и чаще всего они проводят время вместе для других людей слишком поздно, или наоборот, слишком рано. В его комнате все как всегда: тепло и свежо, виниловые пластинки, разбросанные по полу, плакаты на стенах, растения, за которыми Армин ухаживает тщательнее, чем за собой, кружки с чаем на столе и запах весны. Это точно не бардак. Бардак — это груды хлама, а то, что тебе дорого априори не может быть хламом. Под весом Жана кровать слегка продавливается, но даже от столь громкого шороха Армин не просыпается, а лишь что-то недовольно мычит. Жан, конечно пользуется этим моментом, чтобы лишний раз рассмотреть этого лучезарного мальчика. Армин Арлерт определённо весна. Совсем не невинная, осязающе тёплая, сине-желтая с примесью розового, страстная, желанная. С горячей алой улыбкой, которую хотелось ощущать. Прекрасная весна постоянно шептала на ухо прелести, ладошкой касалась оголенной шеи, горячим языком водила во рту, и тихо, чтобы никто не слышал, стонала, глотая такие же тихие стоны зимы. Жан совсем слегка, как обычно, коснулся губами тёплого лба, отчего армин открыл глаза и подарил самую красивую улыбку, обнажая зубы, опять же, то, что Жан обожает. Он готов поклясться, что в Армине нет ни одного изъяна. Покажите эту улыбку великим художникам, и все их непревзойдённые музы тут же отойдут на второй план. — Вставай же, мы идём гулять. Армин определено весна, а Жан — его зима. И они идут за руку, прямо как в старых фильмах, ранним майским утром по небольшому полю, вдыхая свежий воздух. У них одна вселенная и одна любовь, и поэтому, Жан никогда не замёрзнет, пока его держит за руку сама весна. Весна так разглядывает каждый цветок здесь, и Жан улыбается, глядя на то, как вечно уложенные желтые пряди сейчас ведут неравную борьбу с ветром. — Так хорошо — зевая, тянет Армин — Хочешь сегодня закажем пиццу и засядем у меня, я могу заварить твой любимый чай. — Хочу — Армин улыбается, и Жан сглатывает Армин целовал жадно, нежно, быстро холодные губы и улыбался сквозь поцелуй, и они почти вновь становились одним целым, потому что Жан чувствовал тепло своей весны и был счастлив. Они были страстью и нежностью, были любящим и любимым, правда не до конца знали свои роли. И они бы провели так года, хотят любить друг друга ещё больше, после проведённого времени вместе, но это уже невозможно. Армин проясняет ему мир и затуманивает обратно. Если бы от каждой мысли о нем расцветал цветок, то Жан бродил бы по его саду вечно.