Take me to church.

- Меня зовут Луиза, - сообщила светленькая. - Меня Тереза, - кивнула темненькая. - Круто, - сказал он. - А тебя как зовут? - спросила Луиза, качнув белыми жиденькими косичками. - Никак, - сказал он, - оставьте меня в покое. - Ты смотришь в небо уже очень долго, - сказала Тереза, - ты каждый день приходишь сюда и смотришь на небо долго-долго. И мы с Лу узнали почему. И пришли подружиться. Даже сквозь его плотное, безразличное ко всему оцепенение пробился отголосок удивления. Он бездумно сел, потирая затылок, и машинально стряхивая с волос подсохшую траву и муравьёв. Запрокинув голову, он вдруг понял, что небо тусклое, а вокруг все происходит будто через призму солнечных очков. Уже вечер, понял он, надо идти домой. Пока он все это проделывал, никто не беспокоил его, и он даже забыл о том, почему вдруг решил встать, но едва он приподнялся с земли, как сбоку послышалось встревоженное шуршание и суматошный шёпот. Он медленно перевёл взгляд. Две девчушки лет пяти, блондинка и шатенка в одинаковых платьицах и с одинаковыми носиками смотрели на него. - Вы кто? - спросил он хрипло, с трудом проталкивая воздух через бракованное горло. - Я Луиза, - сказала блондинка. - Я Тереза. Забыл? Мы пришли подружиться. - Зачем? - он растерянно подобрал колени под себя и стал шарить в траве рукой. Где-то рядом должна была валяться его старая зажигалка. - Потому что мы наблюдали за тобой, - торжественно объявила Луиза. - Ты всегда здесь, всегда одет так странно и всегда смотришь в небо. Мы поняли кто ты. Любопытство снова коснулось его своим острым щекочущим краешком. Не переставая шарить в траве, он неуверенно поскреб коленку. Разговаривать с детьми, которые не кидали камни в кошек, а были одеты в чистенькие платьица и улыбались, ему ещё не приходилось. Он снова прочистил горло. - Так и кто же я? - Ты - святой! - гордо объявила Луиза. - Ты смотришь на небо, потому что слышишь Иисуса Христа и разговариваешь с ним. Эй, ты чего?.. Он сорвался с сухой травы так, будто его ударили дробью промеж лопаток; никчемная, так и не найденная зажигалка осталась валяться где-то в песке, ему было плевать. Поскальзываясь на каждом шагу и боясь нечаянно выплюнуть свое больное бешеное сердце при вздохе, он побежал прочь, почти не глотая воздух, почти не разбирая дороги. Он просто бежал. Когда он добежал до своего дома, он вдруг опомнился. Задыхаясь и внешне и внутренне, он провел подрагивающими пальцами по знакомой холодной поверхности двери. Старый подъезд чуть скрипнул, как скрипел всегда, и это немного ободрило его. - Дочки священника, - сказал он сам себе, смутно припоминая лица девочек, - дочки священника. Это ж надо было умудриться свести с ними знакомство. Хорошо ещё, что они, кажется, совсем ещё глупые. Малявочки. Сердце его постепенно приняло более спокойный ритм биения, дыхание выровнялось, плечи расправились. Секундный страх стряхнул с него ту липкую паутину оцепенения, которая лежала на нем весь день, и теперь он снова ощущал изъедающую идиотскую надежду. Он ударил себя кулаком в грудь, слабо надеясь на то, что это действительно поможет. - Заткнись, - сказал он себе, - заткнись, прошу. Не думай об этом. Просто перестань. Но ужасное тянущее чувство и не думало отпускать его, только сильнее выказывало свое присутствие. Ему казалось, что кто-то подцепил его промеж рёбер крюком и тянет вниз. Ноги его сами сделали пару шагов по направлению от двери, а затем он, будто опомнившись, бросился, наконец, вперёд, в дом. Дверь за ним закрылась с тихим хлопком, но ему показалось, что это оглушительный выстрел, который слышали все в городе. В комнату он завалился как перепуганный зверёк и без сил упал на кровать. Смеркалось. *** Он расставил руки в стороны и постарался убедить себя падать без страха,однако в последний момент  его глупое тело предприняло попытку избежать столкновения с землёй, извернувшись, и сжавшись в комочек. Он ударился не затылком, как планировал, а скулой. Тёплая кровь побежала прямо в ухо. Он скривился. Кажется, там был камень. Рана не пугала его, как и пульсирующая боль, наоборот радовала. Он спокойно вздохнул полной грудью и, без единой мысли в голове, уставился на облака. Часа через три-четыре боль пройдёт, он знал это по собственному опыту и почти с неохотой ждал этого момента. Однако ждать ему не пришлось, впрочем как и снова укрываться одеялом оцепенения. Весь этот день был настроен против него. - У тебя кровь! - воскликнула Луиза испуганно, и схватилась за чуть пухлые щёки. На щеках, вопреки ожиданиям, не осталось следов. Значит руки чистые. Удивительно. Он ещё не встречал детей с чистыми руками. - Вставай, - Тереза потянула его за куртку и он, не до конца понимая, что происходит, сел. - Тебе нужно промыть рану, может быть заражение крови и ты можешь умереть! - Было бы здорово, - машинально отметил он. Луиза съежилась, а Тереза взглянула на него со всей детской строгостью, на которую была способна. - Конечно, все мы стремимся побыстрее попасть на небо к Богу, но не надо самостоятельно ускорять этот процесс, - сказала она наставительно, явно копируя чей-то тон и чьи-то слова, и вытащила из холщовой сумочки небольшую бутылочку. - Так папа говорит всегда. А теперь закрой глазки и терпи, будет щипать. Она с размаху вылила ему бутылку воды на скулу, а он послушно, хоть и с опозданием, закрыл веки. Ему не щипало. К его щеке прикоснулись вдруг сперва тёплые губки, а затем что-то прохладное. Он ошарашенно распахнул глаза, машинально прижимая руку к ране, и нащупал подорожник. Луиза стояла рядом, немного порозовевшая, но с улыбкой. - Папа всегда так делает, чтобы не болело, - пояснила она. - Теперь у тебя точно пройдёт твоя болячка. Сердце его пропустило удар, и он ощутил тепло. Только сейчас он осознал, насколько замёрз. Горечь его не утихла, но чуть ослабла; он больше не чувствовал всепожирающего страха. - Так я же святой, забыла? - наконец сказал он, не понимая какой тон будет правильнее выбрать. - У меня все совсем скоро заживёт. - Ты вчера так быстро убежал.. Испугался, что мы расскажем твою тайну, да? - сказала Луиза понимающе, и непринуждённо села к нему на коленку. Он ощутил секундный прилив мучительного чувства, похожего на нежность, но, горько воспитанный улицей и городом, не сумел дать этому чувству название. Только ощутил, как руки его вдруг стали огромными, бесполезными, и он не знал куда их подевать, чтоб не коснуться девочки. - Встань, - сказал он ей наконец и осторожно шевельнул ногой. - Я грязный. Она придирчиво приподняла голубой подол, и осмотрела замызганную ткань его штанов. Затем спокойно устроилась поудобнее, подвинувшись, чтоб сестра тоже села. - Папа бы, конечно, сказал, что я и впрямь могу испачкаться, - сказала она и расправила платье, - но я так не думаю. Ты не грязный. Тереза, садись тоже. Тереза села. В горле у него царапнуло. Он имел в виду не штаны. - Ой, - сказала вдруг Тереза, нарушая почти даже уютное молчание вокруг них, - я совсем забыла. Вот, держи. Она выудила из сумки его зажигалку и протянула ему. Он осторожно, стараясь не коснуться её маленькой ручки, взял зажигалку двумя пальцами и положил в карман. Вот так, теперь все гораздо лучше. Теперь он точно доживёт до завтрашнего дня. Из красивого уютного домика с голубым фасадом раздался приглушенный крик. Затем ещё один, и ещё. Он напрягся. - О, не переживай, - беззаботно махнула рукой Луиза, - это мама кричит. - У неё скоро родится братик, - добавила Тереза, чуть насупясь, - да, а папа помогает братику появиться на свет скорее. Это немного больно для мамы, конечно, но так ведь придумал Бог. Они вновь замолчали. - Ты плачешь, - сказала Луиза и осторожно утерла его подбородок аккуратным рукавчиком. Затем она вновь замерла, греясь у его бока, и взяла сестру за руку. Досчитав до ста пяти, он аккуратно ссадил близняшек с колен, встал и быстрым шагом пошёл к дому. На звонкие прощания сзади не ответил, даже рукой не махнул. Мне все равно, сказал он сам себе и ускорил шаг, пообещав себе больше никогда сюда не приходить. *** Он сдержал свое обещание и не ходил в тот переулок всю следующую неделю. *** - Привет, - осторожно произнёс голос из-за спины и крюк, тот самый крюк, который держал его все это время за ребра, с силой дёрнулся вниз, выламывая кости к черту. Он обернулся быстрее, позорно быстрее, чем было надо. В животе его что-то лопнуло, что-то вязкое, горячее и щекотное. - Привет, - сказал он хрипло, и жадно оглядел стоящего напротив. - Привет, Финн. Тонкий, с соломенными запястьями и разноцветными браслетами на них, с чёрными кудрями и бледным улыбчивым лицом, с синими-синими глазами Финн стоял и смотрел в ответ прямо на него. Слишком синие. - Почему ты не ходишь в школу? - спросил Финн мягко, чуть улыбнувшись, и сделал небольшой шаг вперёд. - Ты болеешь? Тебе помочь с чем-нибудь? Я волнуюсь. Каждый раз, когда губы Финна очерчивали какой-нибудь слог, его сердце пронзало вспышкой. В висках стучали барабанные полки, его подташнивало. Он не слышал слов, он лишь догадывался о их значении. Вся кровь в его теле вдруг оказалась где-то в его лице, он ощущал это в мучительном жаре шеи и щёк. В ушах шумело. В груди скребло. - Ты смотришь на меня, - вдруг шёпотом сказал Финн и закусил губу. - Ты очень долго смотришь. Он не нашёл ответа. Только вынул зажигалку из кармана и щёлкнул ею. Потом снова. И снова. Зажигалка была старая и в царапинах. - На самом деле я не курю, - наконец сказал он хриплым и невыразительным голосом, - я храню эту зажигалку, чтоб напомнить себе, что меня будет ждать вечный огонь в аду, если я продолжу. Я каждый день подношу ладонь к огню, пытаюсь терпеть боль и сдерживать крики, обжигаю себе пальцы. Мне безумно, невыносимо, непередаваемо больно каждый раз, и страшно так, что сердце почти разрывается. Я не выдерживаю, и я, вроде как, должен тогда перестать, но у меня не получается. У меня не получается перестать любить тебя. Он глотнул воздуха, остановился, перевел дух. Барабаны в висках и не думали останавливаться. Где-то в глубине груди тянуло. Надо бы остановиться, подумал он и продолжил. -  Я не хожу в школу, чтоб не видеть тебя. Я пытаюсь убить свои чувства. Я пытался. Пытался так долго, а потом, вот сейчас, эта случайная встреча, и мне вдруг пришло в голову, что это бесполезно. Мне было стыдно, мне было страшно, мне казалось, что весь город косится на меня, я хотел умереть. Я чувствовал себя грязным, понимаешь? Но.. Барабаны в ушах смолкли лишь на секунду, чтоб память услужливо предоставила детское и наивное "ты не грязный", а затем вернулись с новой силой. - Но я все равно любил тебя так сильно, что мне было больно дышать. Финн молчал. Рот его беспомощно приоткрылся. - Я приходил в самые отдалённые уголки города и просто лежат на земле, глядя в небо. Я днями смотрел на чёртовы облака и в каждом из них я видел твоё чёртово лицо, - выдохнул он. Плечи его чуть поникли. Необъятная больная любовища, которую он носил все это время, стала вдруг чуть легче, будто сказанные слова составляли какую-то её часть, будто он сбросил кусочек этого груза. - Это неправильно, - прошептал Финн. Чёрные кудри разметались и липли к его влажному бледному лбу. Он выглядел так, будто его сейчас стошнит. - Наш священник бьёт свою беременную жену, я видел и слышал это лично. Вот что действительно неправильно. Я бы даже сказал противоестественно. Но не то, что я чувствую к тебе. И вдруг Финн заплакал. Тонкие волосы развевались на ветру, а слезы скатывались с впалых щек и мгновенно высыхали солёными дорожками. Финн плакал, а он стоял и смотрел. Он давно запретил себе прикасаться, и теперь только со странной тоской впитывал каждое движение лица Финна, вибрации финновых плеч. - Я думал, что чувствую что-то похожее, - прошептал Финн тонкими искусанными губами, - когда-то я думал, что хотел бы поцеловать тебя.... Но я думал слишком громко и моя мать.. Она отвела меня в церковь. И.. Это было больно, но она водила меня снова и снова. Было больно, но.. Но зато теперь не болит. Телесное наказание помогло мне избавиться от боли здесь, - Финн приложил руку к сердцу. - Ты тоже сможешь избавиться от этой боли, я обещаю. - Возможно, эта боль - самое прекрасное что во мне есть. Финн отшатнулся. Синие глаза стали похожи на две бездны, в которых смешались все эмоции мира. Горечь, непонимание, страх, волнение, стыд. Сожаление. Мольба. - Я не хочу больше жить так, как жил. И не хочу, чтоб ты так жил тоже, - сказал Финн едва различимо, и его хрупкие плечи задрожали, будто от сильного ветра. Он умолк на секунду и задушенный всхлип вырвался из его горла, но Финн тут же справился с собой, и тон его голоса потускнел, оголяя чужие заученные интонации. - Бог не хотел бы этого.Ты ведь всегда был правильным... Это пройдёт, прошу тебя, сходи в церковь. Он не дослушал. Швырнул зажигалку куда-то в канаву и бросился назад. Он задыхался, он кашлял, падал, драл колени в мясо и наступал на осколки, и поднимался, весь окровавленный и хрипящий, и бежал снова. Во двор домика с уютным голубым фасадом он вбежал с истошным воплем. Изможденная женщина высунулась из окна. Она была такой измученной и уставшей, что ей не было дела до того, сколько в нем дыр и сколько крови. - Мэм.. Луиза и Тереза дома? - крикнул он ей сорванным голосом, тяжело и прерывисто дыша после бега. - Нет. Уехали, - ответила женщина равнодушно и захлопнула окно. И вот тогда он бросился лицом в траву и, прижимаясь к земле, зарыдал так надрывно и болезненно, что даже мир - такой жестокий, неправильный, ужасный мир - вздрогнул.