Монохром

***

      С любопытством маленькая девочка подошла к закрытым палаткам заброшенного парка. Она заглянула в каждую из них и не нашла ничего, кроме мусора. Все игрушки, висевшие на полках, были грязными и рваными. Подставки были разломаны, и у них отсутствовали куски каркаса. Никого не было видно, кроме неё — а она была любопытной маленькой занозой. Родители предупреждали её, чтобы она не уходила далеко от лагеря, но она не послушалась их и сделала побег, и в итоге заблудилась. Она понятия не имела, как ей удалось найти дорогу сюда, на старый заброшенный парк, но тем не менее, она нашла древнее сокровище. Да, сокровище — по крайней мере, для неё. Так много мест, которые можно исследовать, так много странных вещей, которые можно увидеть — если она найдёт что-то стоящее, то заберёт это себе. Никаких правил, которым нужно следовать, никаких взрослых, которые будут ругать её за то, что она лазает по вещам — это была мечта любого ребёнка. Она непременно воспользовалась обретённой свободой. Она будто часами бродила по парку, срывая с полок игрушки, чтобы посмотреть, стоит ли брать их домой. Она играла в любую игру, которая её заинтересовывала, и пыталась заставить аттракционы заработать — но всё безуспешно. И вскоре она почувствовала, что проголодалась.       Она проверила карманы и обнаружила, что у неё есть полбатончика мюсли и пара кусочков конфет. Она съела их, но этого было недостаточно, чтобы утолить голод и заглушить урчание живота. С этого момента её весёлое приключение превратилось в поиск еды. Она проверила каждый стенд, каждую палатку, каждые аттракционы и игры, но она так и не нашла ничего съедобного. Через полчаса поисков она начала плакать — она была одна, голодная и напуганная. Она не знала, найдут ли её родители или нет. Страх быстро нарастал в её организме, и вскоре она нашла маленькую ямку на грязной земле и начала плакать. Она села, подтянула колени к груди и спрятала лицо, при этом горько плача. Однако слёзы быстро утихли, когда её уши услышали музыку. Знакомая песня «Pop Goes The Weasel» исполнялась вместе с музыкой, которую она никогда раньше не слышала. Она могла сказать, что музыка принадлежала только одному инструменту, но не имела ни малейшего представления, что это такое. Любопытная, как всегда, она вытерла слёзы рукой и встала, прежде чем отправиться на поиски источника песни. Поиски привели её к большому шатру в центре карнавала. Как и все остальные палатки, она была черно-белой, но не казалась такой уж заброшенной. Она казалась новой — не совсем новой, но и не слишком старой.       Она отчётливо слышала музыку и мужской голос, доносившийся изнутри шатра. Не раздумывая, кроме того, что её могут забрать к родителям и накормить, она пошла внутрь. Её глаза расширились от удивления при виде открывшегося перед ней зрелища. Пол внутри шатра был чистым, а множество сидений, окружавшие сцену, были в идеальном состоянии. Страх покинул её разум, когда она шагнула дальше. Она быстро заметила мужчину в чёрно-белом костюме — он был высоким, с длинными руками, которые, казалось, не подчинялись законам природы. У него был полосатый конус на носу, полосатые носки и рукава. Он носил подтяжки, а на плечах у него были чёрно-белые перьевые воротники. Его кожа казалась выкрашенной в белый цвет, за исключением пальцев, которые были чёрными. На его руках и животе были белые повязки — но, будучи маленькой девочкой, она воспринимала их только как часть его замечательного костюма. Она с благоговением смотрела на него, пока он выстукивал ногами ритм музыки — музыки, которую он играл на странном инструменте, который держал в руках. Длинное приспособление, которое, казалось, складывалось само в себя, как бумажный веер — он создавал музыку, растягивая его, а затем сжимая его концы обратно.       На одной из сторон выстроились кнопки, и он умело нажимал на них, когда играл. Его голос был глубоким и полным радости, когда он пел — ей казалось, что он полностью погрузился в песню. Трудно поверить, что исполнение «Pop Goes The Weasel» — глупой детской мелодии — доставляло ему такую радость. Очарованная его игрой, она села на ближайшее к нему место и не сводила с него глаз, пока он играл. Он, казалось, даже не замечал её присутствия — он был слишком увлечён песней. На самом деле, он пел с закрытыми глазами. Он играл несколько часов подряд, и свет за пределами шатра начал угасать. Он без конца повторял песню, но радость в его голосе, казалось, не давала ей потерять интерес к слушанию. К тому времени, когда он закончил петь, солнце село — снаружи стало совсем темно. Единственный свет, казалось, исходил изнутри шатра — но там не было видно никаких огней. Только когда он закончил петь, он открыл глаза и повернулся, чтобы посмотреть на неё. Её глаза расширились от удивления, когда он повернулся и сделал ей элегантный поклон, и она не смогла сделать ничего другого, кроме как взволнованно захлопать в ладоши. Лёгкая усмешка промелькнула на его губах, когда он посмотрел на неё, и через мгновение он подошёл к ней с дружеской улыбкой.       — Привет, девочка! Я вижу, что тебе понравилась моя песня! — он со смехом протянул ей руку, и она с радостью взяла её. Он крепко сжал её маленькую руку, так, что она вздрогнула — но она была слишком увлечена его пением, чтобы воспринять это как угрозу. Вместо этого она хихикнула и слегка подпрыгнула, и, приподнявшись со своего места, она сумела пожать ему руку. Она умоляла его спеть для неё ещё, и он снова засмеялся.       — О, но я только что закончил. Я спою ещё, но немного позже... А как тебя зовут, моё дорогое дитя? И говори громче, трудно услышать твой милый голосок, когда мои уши далеко-далеко наверху от тебя. — сказал он, притягивая её к себе. Он помог ей подняться на сцену и внимательно слушал, пока она называла своё имя. Он хлопал в ладоши и громко смеялся, ведя её к столику, который он установил в дальнем углу сцены.       — О~! Райли~! Такое красивое имя~... О, говори, дитя, погромче, твой голос такой тихий~ Хм~? Что~?... О! Как МЕНЯ зовут~? — он захихикал, положив руку на стол, но при этом ногой выдвинул из-под него табурет. Он с нетерпением наблюдал, как Райли забралась на стол, и позже он сделал ей сюрприз. Как только она уселась поудобнее, он поднял руки вверх и радостно разбросал конфетти.       — Я единственный и неповторимый, Смеющийся Джек~! Друг для всех, больших и маленьких~! И я должен сказать, дорогая Райли, что мне нужно найти ещё друзей~ Видишь ли, все мои остальные друзья бросили меня. Они просто ушли от бедного и старого Смеющегося Джека... — он сказал это печальным голосом, глядя на неё, и уловил знакомый звук урчания её маленького живота. Он улыбнулся и предложил ей несколько конфет, чтобы успокоить её кишечник, хотя бы на мгновение. Она согласилась и с удовольствием съела угощение, сказав при этом, что может быть его другом. В его глазах появился извращённый взгляд, и его улыбка расширилась, когда он посмотрел на неё. Тут она заметила, что его зубы были странно острыми. Будучи любопытным ребёнком, она спросила его о его зубах. Он засмеялся и погладил её по голове.       — О, не обращай внимания, дитя~ У нас много дел~! Видишь ли, не всякий ребёнок может стать моим другом… Сначала мы должны сыграть в игру! сказал он, доставая повязку из своего кармана и протягивая её ей.       — Теперь о правилах. Я попрошу тебя угадать всё, что я дам тебе в руки! Если ты угадаешь правильно, то ты получишь очко. Если угадаешь неправильно, потеряешь очко~ Я попрошу тебя пощупать десять предметов, и если ты угадаешь пять из них правильно, то ты выиграешь игру, ну, а если нет, то проиграешь. Если выиграешь во все игры, то ты и станешь моим другом! Ну а если же проиграешь... Ну, к этому мы придем позже. — трубил он, наматывая повязку на её голову, несмотря на её легкий протест, что игра не будет веселой. Он снова захихикал и быстро погладил её по голове.       — О, глупое дитя~! Как ты можешь знать, что игра неинтересная, если ты никогда в неё не играла~?... Это же очень интересно и весело! А теперь скажи мне, что это такое… — сказал он со смехом, давая ей в руку маленькую конфетку. Она сразу угадала правильно.       — Правильно! Ты уже заработала одно очко для себя! Видишь? Я же говорил, что игра веселая! — сказал он, мелко похлопав её по спине. Затем он двинулся дальше, и следующие действия были далеко не из приятных.       Отдав ей конфеты, он сунул ей в руки дохлую крысу. Она приняла её за плюшевого мишку и потеряла очко. После крысы в руки попало высохшее глазное яблоко. Она думала, что это было просто обычное яблоко, но он просто пошёл дальше по своей программе. Каждый раз, когда она угадывала неправильно, он говорил ей, что у неё в руках, и наблюдал, как бледнеет её лицо. Она не веселилась, но он-то точно веселился. После глаза последовал язык — свежий, окровавленный язык. Она закричала и замахала руками, когда узнала, что это такое — она думала, что это был слизняк. Каждый предмет становился всё хуже, когда он протягивал его ей.       От языка к печени, от печени к желудку. От желудка к сердцу, а от сердца и вовсе к кишечнику. После кишечника он ей вручил отрезанную голову ребёнка, отчего её вырвало, и она задрожала от страха. К этому моменту она умоляла его снять повязку с глаз, но он отказался.       — А теперь замолчи, дитя. Ты уже угадала девять из них! Осталось только одно, последнее… Тогда всё закончится, и ты проиграешь игру! — сказал он со смехом, взяв её руку в свою. Он раздвинул бинты на своем животе и просунул её руку через них — её маленькая рука с легкостью вошла в него на треть. Она задрожала и застонала, и ощупав всё вокруг, она пыталась угадать, к чему она прикасается. То, что ей пришло в голову, была миска с конфетами — потому что она явно чувствовала именно конфеты. Громкий, безумный смех покинул его, когда он внезапно сорвал повязку с её лица — и он с весельем наблюдал, как она в ужасе смотрит на то, где находится её рука.       — Райли, ты снова милая! — сказал он с мрачным смехом, наблюдая, как она начинает бороться в его руках. Этот шаг оказался роковым. Бинты вокруг его живота словно ожили — они обвились вокруг её руки, как змеи, и притянули её ближе. Она продолжала кричать и биться в судорогах, и тут до её слуха донёсся звук ломающейся кости. Боль пронеслась по всему телу, и она внезапно упала назад — то, что осталось от её руки, свободно кровоточило, и она корчилась от боли. А с отрывом руки появилось и целое море крови… Уголком глаза она увидела, как эти бинты словно втягивают её отрубленную руку внутрь себя. Из его тела раздался громкий хрустящий звук, а затем он внезапно отделил челюсть и вырвал её конечность в виде кровавой кашицы - она была похожа на гамбургер. Кровь капала с его подбородка, когда он улыбался ей — это была ухмылка убийцы.       — Ты проиграла — он захихикал, подняв руки. Его пальцы внезапно превратились в лезвия, и он навис над девочкой. Прежде чем она успела среагировать, он атаковал. Он впился в кожу её живота. Он резко вырвал её кожу, обнажив нежные мышцы под ней: всё ещё бьющееся сердце, кровеносные сосуды, печень с желудком и даже немного кишечником. Её органы были на виду — она не могла пошевелиться, боль была невыносимой. Она даже не могла моргать — её веки были удалены вместе со щеками, когда он содрал с неё кожу. Её пальцы рук и ног были содраны до кости. Это зрелище для любого нормального человека было бы ужасным. Но для Смеющегося Джека это было целое отдельное произведение искусства.       — Удобно ли тебе, дитя~?... Я уже не раз говорил тебе, говори громче, когда говоришь со мной! — он захихикал, обращаясь к изуродованной девочке, которая была в состоянии издавать лишь болезненные стоны и крики боли, глядя на него налитыми кровью глазами. Он слегка вздохнул, когда понял, что не сможет заставить её говорить с ним, а затем весело улыбнулся и разжал ей челюсть. Поскольку язык ей больше не понадобится, он решил избавиться от него — не стоит позволять ей хранить что-то бесполезное. С этими словами он впился ногтями в нежную мышцу языка и дёрнул. К сожалению, вместо того, чтобы вытащить его, он разорвал его внутри неё — ещё один язык превратился в сильно смятый лист бумаги. Он слегка нахмурился и пожал плечами.       — О нет! Это не весело! Теперь мне нужно найти что-нибудь ещё, с чем можно поиграть! — он рычал, полностью игнорируя кровь, которая лилась изо рта Райли — её дыхание стало булькать, когда она начала захлёбываться в собственной крови. Но он не собирался этого делать — вместо этого он решил перекрыть ей горло, закрывая путь для кислорода.       — Ты не можешь умереть, пока я не скажу, неблагодарная маленькая девочка! Оставайся здесь и играй со мной, пока я не решу, что ты можешь идти!!! — он внезапно зарычал, потянувшись к своему животу, чтобы вытащить кучу конфет, покрытых кровью — это было от того, что её рука была перемолота внутри него ранее. В мгновение ока он жестоко запихнул конфеты ей прямо в рот — он затолкал их ей в горло.       — Вот! Ты ведь любишь конфеты? Так съешь их! Съешь их всех и будь благодарна, что я так охотно с тобой ими делюсь! — он рычал, продолжая набивать её рот конфетами. Он с силой выдернул из себя ещё конфету и запихнул её ей в рот. Снова и снова он запихивал конфеты ей в горло, жестокость его действий заставляла его вырывать ей зубы — в конце концов, он сломал ей челюсть, насколько жестоким он стал. Несмотря на это, он продолжал запихивать в неё конфеты. Её желудок раздувался, наполняясь конфетами, пока в конце концов не лопнул, как мыльный пузырь. Лакомства заполнили её внутренности и вылились из неё, но он не собирался останавливаться. Он слепо запихивал всё новые и новые конфеты ей в горло, не понимая, что уже давно переполнил её. Каким-то волшебным чудом она всё ещё была жива, и пока он это делал — конфета давила достаточно сильно, чтобы остановить кровотечение. Но как она не раздавила её сердце, оставалось загадкой. Через несколько минут он успокоился и понял, сколько конфет он впихнул в неё — в груди и животе образовалась гора. Гневное рычание покинуло его, когда он посмотрел на неё. Воспоминания, вызывающие ярость, наводили его организм, когда он смотрел на неё.       — Ты такая же, как и они... Как и все остальные дети, которые когда-либо дружили со мной! Вы ВСЕ ненавидите мои игры и бросаете меня без раздумий! НИЧТОЖНЫЕ СОЗДАНИЯ! ВСЕ ВЫ!!! — он опять зарычал, глядя в её налитые кровью, полные ужаса глаза. Его тело слегка задрожало, когда гнев переполнил его, а затем он вдруг гневно закричал. Он бросился на её беззащитную кожу — его когти впились в неё. Мышцы были оторваны от конечностей. Органы были вырваны, а затем засунуты ей в горло, чтобы вытолкнуть то, что осталось от конфет. Он выколол ей глаза и раздробил кости на куски. Он вырвал ей зубы и в конце концов раздробил череп, когда решил, что не может больше смотреть на её отвратительное лицо.       Злобно пыхтя, он смотрел на изуродованные остатки её трупа. Всё его тело дрожало от ярости, но также и от страха. Вместе с воспоминаниями, вызывающими гнев, пришли и болезненные воспоминания. Он бешено закрутил головой по сторонам в поисках чего-нибудь, что можно было бы использовать, чтобы отвлечься от своих мыслей. Он заметил свой инструмент — аккордеон. Не раздумывая, он бросился к инструменту и взял его в руки. Через несколько секунд он начал играть свою любимую песню «Pop Goes The Weasel». Почти сразу же он начал успокаиваться. Он перестал дрожать, его голос утратил ярость и стал немного горьковато-сладким, когда он позволил музыке смыть воспоминания в самые тёмные уголки своего сознания. Пока он пел, крысы наполнили шатёр, чтобы пообедать свежим трупом, который он оставил гнить, но он не обращал на них внимания. Он был слишком погружён в музыку, чтобы заботиться о чём-то большем, чем песня.

На данный момент только музыка была его единственным настоящим другом... Ничто не могло убить музыку.

Конец.