Плохие дети.

      Мы сидели в теплом подъезде. Зима в этом году выдалась очень суровой, и поэтому мы больше не могли весь день гулять. Приходилось перебиваться то по магазинам, то по торговым центрам, но излюбленным нашим местом были подъезды. Из некоторых нас выгоняли, в некоторых было не так тепло, как хотелось. В других было просто невозможно находится: стойкий запах мочи, крошащиеся стены, отсутствие на некоторых лестницах перил. В некоторых всегда сидели компании других детей или ребят постарше; был подъезд, который оккупировали наркоманы. Хоть шприцы не были чем-то новым для нас ㅡ они валялись по всему двору, даже на детских площадках и в школах под половинками шин ㅡ но видеть приход или ломку какого-то мальчика ㅡ страшное зрелище. На этот раз мы засели в доме, где жил самый старший мальчик из нашей компании; ему было пятнадцать лет. Он деловито провел нас на седьмой этаж, где, по его словам, почти никто не жил. Три девочки забрались на подоконник, кто-то сел на ступеньки лестницы, которая вела наверх, кто-то предпочел стоять, но, обязательно, подальше от мусоропровода. Всего нас было шесть человек. Шесть детей, которые никогда не торопятся домой. Ангел, сидящая между мной и Смертью, протянула мне жвачку. Эта вредная штука неплохо помогала справляться с голодом. Мальчики же имели другие методы. Из рук в руки передавалась ещё тлеющая сигарета. Каждый делал по одной-две затяжки и отдавал следующему. В конце своего пути самокрутка возвращалась к Пару. Он единственный, у кого были сигареты, его вообще редко можно было увидеть без самокрутки в руке. Пар был самым старшим, к тому же он выглядел еще старее. Почти не улыбался, не смеялся, часто хмурился, отчего у него уже появились морщинки, мог долгое время смотреть в одну точку.       Его брат был его младше на полтора года и кардинально другим. Он был одним из самых буйных в компании. Его рост в его то тринадцать лет не переваливал за полтора метра, поэтому его прозвали Малыш. Но кличка была обманчива; Малыш имел очень вспыльчивый нрав, он всегда лез на рожон, первый устраивал драки и мог втянуть в них других. Пару всегда приходилось улаживать конфликты, которые учинял его брат. Иногда даже ему приходилось отбивать Малыша в очередной потасовке. Они тогда сильно поссорились, Пар никогда не видел в физическом насилии выход и презирал драки. Самой младшей из нас было девять лет. Её прозвали Смерть, потому что у нее были чудесные атласные черные волосы, которые она постоянно заплетала в косу. Это было у нее самое дорогое. Но также она очень часто болела. Либо оттого, что у нее не было хорошей одежды, но мы склонялись к тому, что у нее организм такой. Смерть всегда ходила за ней попятам. Она переболела всем, чем только можно. Каждый раз, когда мы узнаем, что она не сможет пойти гулять, так как снова заболела, мы думали что уже эту болезнь она не переживет. ㅡ Кто где будет праздновать новый год? ㅡ спросил Черт, сидя на ступеньках позади Пара.       Чёрт ㅡ единственный, кто ходил в свое время в церковную школу. Он любил говорить, что именно из-за этого и потерял веру в бога и в вечную жизнь. Но такую кличку он получил вследствие того, что имел дьявольский характер. Любил подшучивать над кем-то, за что очень часто огребал. Однажды он провел “лучшую шутку в моей жизни”, из-за которой его избили старшие ребята до полусмерти. К тому же был единственным собратом по дракам Малыша, потому что мог завестись с пол оборота. ㅡ Дожить бы до него. ㅡ протянул Пар по-философски, зажигая новую сигарету. ㅡ Я вот встретил ребят, которые нашли какую-то квартиру без хозяина. Она, походу, заброшена, ㅡ весело проговорил Черт, размашисто жестикулируя. ㅡ Эти ребята, думается, ходили с полиэтиленовыми пакетиками и тюбиком клея? ㅡ угрюмо спросила Ангел. ㅡ Ну было и что с этого?! ㅡ Вообще я думаю, ㅡ сказал неожиданно громко Пар. ㅡ Всем нам в первую очередь нужно остерегаться Новогоднего Поджигателя. Все резко затихли. Ни один год не обходился без историй об этом существе. Все выучили эту легенду наизусть, но в преддверии Нового года с нетерпением ждали, когда Пар своим хриплым прокуренным голосом начнет медленный рассказ о главном враге всех плохих детей. ㅡ Ты до сих пор веришь в эту чепуху? ㅡ удивленно спросил Малыш, приподняв бровь. ㅡ Помяни мое слово, это все чистая правда. Иногда все не так, как мы рассказываем или видим, но это не значит, что оно перестает быть правдой. ㅡ парень передал самокрутку брату и, поджав ноги ближе к телу, начал рассказ. ㅡ Говорят, он приходит прямо в канун Нового года…       Я смотрела на семью за окном: отец несет большой пакет с коробками, очевидно с подарками, а мать идет рядом с ним, толкая перед собой коляску. Они иногда смеются и постоянно улыбаются. Мужчина обхватывает жену за талию и утыкается носом в ее щеку. Коляска постоянно монотонно качается.       Людей на улице практически не было, все еще с часов шести вечера сидели по домам, готовились к вот-вот наступающему новому году. По телевизорам крутили “Иронию судьба или с легким паром”, “ Иван Васильевич меняет профессию”, “Кавказская пленница” и остальные ностальгические фильмы. Готовится не один салат, в духовке уже жарится утка или курица, обложенная картошкой. Кто-то уже открыл шампанское и потихоньку распевает песни. Подарки упаковываются и прячутся под елки, праздничная одежда гладится, начинают приходить гости. Улыбка, радость, дарение подарков, неуклюжие, но сердечные поцелуи в щеки, шутки. И столы-книжки, и праздничные скатерти, и мандарины, и дети в костюмах, и конфеты, и гирлянды на окнах, и мишура, и мелкие ссоры родителей, и праздничный сервиз, и хрустальные фужеры, и фейерверки, и сожженные записки с желанием в шампанском, и куранты, и оливье, и вера, что следующий год будет лучше этого, и признания, и президент, и бенгальские огни, и веселые крики.       Этажом ниже слышались радостные возгласы ㅡ к кому-то пришли долгожданные соседи. Пар затих. Мы все были поглощены его рассказом, от которого всем становилось не по себе, потому что каждый знал ㅡ я и есть тот самый плохой ребенок. “В том году он меня не забрал, но что ему помешает сделать это в этому году?” Пар умел рассказывать эту легенду так убедительно, что все беспрекословно начинали в нее верить, но после быстро возвращались в реальную жизнь. ㅡ Не неси чепухи! Все это байки для детей. ㅡ возразил Черт. ㅡ А ты кто тогда? ㅡ удивилась Смерть. ㅡ Ну… явно не тот, кого Поджигатель убьет!       Где-то хлопнула дверь, и мы все снова замолчали, прислушиваясь, не к нам ли идут, дабы выгнать. Мальчики, что сидели на лестнице, отодвинулись подальше от лестничного пролета, прижались к расписанной ругательствами и граффити грязно-зеленой стене. “Маша+Витя”, “я люблю тебя”, “выходи за меня!” ㅡ всё это не вызывало того чувства розовой радости, которое должно было в себе нести.       После громыхнувшей железной входной двери все расслабились. Мои грязные наручные часы, доставшиеся от покойной бабушки, показывали начало одиннадцатого часа. Скоро наступит Новый год. ㅡ Ребят, ㅡ начала Ангел. ㅡ Мне пора уходить. Простите, что не могу с вами посидеть подольше, но мои родители сказали, чтобы я вернулась до двенадцати. Мы, с какого-то момента, семья, а значит Новый год должны праздновать вместе. ㅡ она спрыгнула с подоконника. ㅡ Надеюсь увидеть всех вас снова в полном составе и здоровыми. ㅡ Куда ж мы денемся, дорогой Ангел! Надеюсь, ты что-нибудь принесешь нам с вашего праздничного стола! ㅡ Малыш обнял девочку и рассмеялся, вероятно, предвкушая завтрашний действительно праздничный завтрак. Низкую девчонку обнимали все по очереди и нехотя отпустили. Всех на прощание обнимали, потому что каждый осознавал ㅡ возможно, это последний раз, когда ты видишь человека. Бесконечно пугала осознанность детей в вопросах смерти.       Ангелу было тринадцать лет и она была единственной из семьи с нормальным достатком, даже можно сказать сверхнормальным. И встает логичный вопрос: что же она делает в этой компании отщепенцев, детей, которые носили одни и те же вещи по несколько лет. А все просто. Их, в первую очередь, объединяла нелюбовь, презрение и холод со стороны родителей, а уже потом материальный статус. Не смотря на то, что ее родители занимали высокие посты в хороших компаниях, они не уделяли ей внимания совсем. А чтобы она не шаталась по улице где не попадя, они записали ее в несколько кружкой. Она ходила на английский язык, в музыкальную школу, на танцы. И единственное, что она постоянно слышала от родителей: “недостаточно хорошо”, “нужно лучше”, “ты должна быть идеальной”, “ты должна быть лучше всех”, “ты делаешь недостаточно”, “мы тобой недовольны”, “ты тратишь наше время”, “ты тратишь наши деньги”, “а ты достойна?”, “вот посмотри на дочь моей коллеги!”, “плохой ребенок!”, “ты только стыдишь нас”, “за что ты на нашу голову!”. В первый раз мы встретили ее на детской площадки. Она сидела на качелях, рядом стояла скрипка, и плакала. Мы, как самые неравнодушные существа, не смогли пройти мимо, и подошли ее успокоить. Тогда мы узнали, что в тот день у нее был концерт, она выступала и все ей хлопали, кроме ее родителей. Мы все вместе пошли за гаражи и попросили ее сыграть. Клянусь, ничего лучше мы не слышали! И после того дня она стала частью нашей компании. ㅡ А почему Новогодний Поджигатель забирает только плохих детей? ㅡ вдруг спросила я. На удивление, до этого момента у меня не возникало такого вопроса, мне всегда казалось это само собой разумеющееся, что плохие только дети. Что мы причина всех бед, в которых нас обвиняют родители и взрослые. Недостаточно хороши значит плохие. ㅡ Потому что у магических существ вето на взрослость. ㅡ ответил Пар после секунды раздумий. ㅡ Но хоть убей, ㅡ сокрушался Малыш. ㅡ Не верю я в этого Поджигателя и все! ㅡ Твое право, что ты сразу кричишь! ㅡ риторический вопрос Смерти привел парня в чувства, и он замолчал. ㅡ А я все же верю. Вот увидите, но сегодняшняя ночь не обойдется без огня. ㅡ Пар докурил очередную сигарету. Казалось, что он знает что-то такое, что не знаю другие.       Снег за окном падал крупными хлопьями. Деревья стояли укрытые белым пуховым одеялом. Детская площадка, на которой так часто сидели мы компанией, также утопала в снеге. Качели медленно раскачивались под сильными порывами ветра, на улице бушевала настоящая метель. Почти в каждом окне горел свет, на некоторых висели гирлянды и весело переливалась цветными огоньками. Из другого двора раздавалась канонада фейерверков. Раздавались со всех сторон радостные крики людей, требующие продолжение веселья.       Я торопилась домой, пряча нос и щеки в тонкий шарф, руки засовывала все глубже в карманы, потому что перчатки давно были потеряны. Ноги проваливались в снег, сугробы доходили практически до колен. Но несмотря на эти трудности, я не сбавляла скорости, потому что мне не хотелось хоть кого-то встретить на улице. Знакомого, одноклассника, друзей родителей, просто незнакомых людей ㅡ никого. Мне от чего-то казалось, что если меня хоть кто-то увидит, это приведет к неминуемой беде. Главной моей задачей всей жизни было слиться с фоном. Стать незаметной, стать массовкой, стать драпировкой к натюрморту жизни, стать пустотой, стать ничем.       Двор был маленький, я прожила тут всю свою жизнь, а точнее долгие двенадцать лет, меня бы точно кто-нибудь узнал. И снова бы “кто-нибудь” зашушукался, жалея меня всем своим полным отсутствием сердца.       Снег под ногами монотонно скрипел. Я быстро вбежала по ступеням к подъездной двери, которую с двух сторон обрамляли елки, набрала замершими руками код и попала в подъезд. Лицо обволакивало приятное тепло, носу было уже не так холодно. Подышав немного на ладони и потоптавшись у почтовых ящиков, я поняла, что домой все равно придется идти. Поднимаясь на лифте, я молила о том, чтобы он застрял. Я бы тогда не стала вызывать диспетчера, о, не стала бы, ни в коем случае. Посидела бы до того момента, пока какой-нибудь жилец не стал бы мне кричать с расспросами, не застряла ли я.       Подъезд был самым типичным для этой страны. Его не обошли стороной облупленные стены, кривые непонятные оскорбительные надписи на них, стойкий омерзительный запах мочи вперемешку с запахом сигарет, и кучи мусора рядом с мусоропроводом на лестничных клетках. Лифт, к сожалению, не застрял, поэтому я уже стояла перед дверью своей квартиры. Коврик был немного не на своем месте, что мне говорило о многом. Желание заходить улетучилось, как только я услышала невнятные крики из жилища. Провернув дважды ключ в замочной скважине, я переступила порог. В нос ударил стойкий запах алкоголя вперемешку с сигаретным дымом. Крики, что я слышала пару секунд назад из-за двери, прекратились. С кухни на меня смотрели три пары глаз ㅡ мама, папа и их друг, дядя Толя. С последним я старалась не сталкиваться взглядом, слишком много отвратительных воспоминаний. По перекошенным лицам родителя я поняла, что они только что ругались, и я, очевидно, им помешала. Отец, сидевший ко мне спиной на табуретке и повернувший кое-как голову ко мне, отвернулся, видимо, я была недостойна его внимания, да и сидеть в такой позе ㅡ выше его сил. На столе стояла бутылка водки, выпитая на половину, еще три построились в ровный ряд у стены на столе, прямо за салфетницей, а под столом уже скопилась целая батарея опустошенных бойцов “Пять озер”. На тарелках отвратительно лежали неясные, уже заветревшиеся закуски, валялись зубочистки (очевидно, они их уронили и не стали собирать), также раскиданы использованные салфетки. На праздничной скатерти уже различимы непонятные пятна.       Мать, повернутая ко мне в пол оборота, смотрела своими красными пропитыми глазами и с классической злобой. Я старалась стоять как можно дальше в тени, чтобы меня было меньше видно. Меня всегда поражало, как у моей пьяной матери было такое острое зрение ㅡ и в этот раз она заметила мой порванный капюшон. Она вскочила со своего места и бросилась ко мне, как эринии кидались на Ореста. ㅡ Что это такое?! ㅡ кричала мать, хватая меня за и так еле державшийся капюшон. ㅡ Это что такое, я тебя спрашиваю! ㅡ Мама, мне больно, отпусти! ㅡ закричала я, но потом продолжила более спокойным голосом. ㅡ Это вышло случайно, я не специально. Прости, прости, прости! Но мать не стала меня дальше слушать. Одной рукой она открыла дверь так, что та, открывшись, ударилась о стену, и буквально вышвырнула меня из квартиры. ㅡ Подумай о своем поведение, маленькая дрянь! ㅡ крикнула она перед тем, как закрыть дверь прямо перед моим носом.       Капюшон лежал на грязном дверном коврике, оторванный окончательно. Из моих уст продолжало тихо, на автомате, вылетать “прости, прости, прости”. Я стояла, опустив голову, перед своей квартирой. По лицу текли слезы, и я отчетливо слышала тихое шуршание за соседской дверью ㅡ они лишь смотрят, но не помогают. Они привыкли. Да и я тоже.       Делать было нечего, кроме как посидеть в подъезде. Я никогда не любила зиму, ведь когда меня выгоняли из дома зимой, мне было некуда идти, приходилось сидеть у двери квартиры. Еще хуже было, когда выгоняли без верхней одежды и в тапочках; сейчас мне просто повезло, очень крупно повезло. Вот летом было куда терпимей, хоть и ночи могли выдаться холодными. Я могла пойти в парк и поспать на скамейке, либо просто гулять всю ночь по городу, избегая людей. Эта вынужденная иллюзия свободы летом была хоть немного приятной.       Ступени лестницы были холодные, и тут капюшон сослужил мне верную службу. Я села, уткнувшись лбом в шапке в стену, и принялась ждать. Мне оставалось тихо посидеть примерно часа 3-4, это в лучше случае, родители уснут, и пробраться в квартиру. Я знала, мать никогда не закрывает дверь в квартиру, удивительно, как их еще не ограбили.       Лампочка, которая освещала лестничную клетку, беспрерывно моргала, вызывая тем самым странные чувства. Липкий страх и тревожность. А также ненависть. Ненависть ко всем людям, что сейчас празднуют Новый год в кругу семьи или друзей (ведь уже перевалило за полночь). Им весело, они не бояться своих родителей, а мне приходится сидеть в грязном подъезде на грязной лестнице. Это была даже не ненависть к другим людям, а скорее жалость к себе. Жалость к маленькому ребенку, которого вы видите на улице или по телевизору, когда ему собирают деньги на операцию. И мне было жаль себя, жаль, что я не могу ни к кому пойти, и что мои страдания никто не видит. Мне казалось, что раз этого никто не видит, значит это нормально, это так и должно быть.       Почему Новогодний поджигатель не приходит к плохим взрослым?       Я расплакалась от этой мысли. Чувство, что мне никто не сможет помочь, выросло до невероятных размеров. И уже исчезли рокот фейерверков, радостные возгласы людей с улицы и из квартир, громкие тосты, звук хлопушек. Во всем мире осталась только я и еле разборчевые звуки из моей квартиры и не более. Герой стоит перед пещерой с драконом, но без меча и щита, и с огромным чувством страха. С первого этажа послышался звук цепей. Услышала его я не сразу. Слезы перестали течь по щекам, даже, казалось, лампа подуспокоилась. Когда я смогла разобрать этот лязг, то, что его создавало было уже примерно на этаже третьем.       Узнать, что Новогодний Поджигатель где-то рядом, можно по звуку цепей и запаху серы.       Я вытерла курткой слезы и уставилась в зеленую стену, пытаясь разобрать звук. Будто цепи за кем-то волочились; они сначала тянулись по ступене, потом яростно ударялись в следующую, медленно поднимались наверх, и снова тащились. Моя голова поднималась все выше, в попытках учуять запах серы ㅡ его не было.       Говорят, что он приходит в канун Нового года…       Я с опаской выглянула в лестничный пролет, но увидела лишь чью-то тень. Когда это нечто заворачивало, я успела разглядеть его черную одежду. Я отпрянула от перил, припав к стене спиной. Мое дыхание участилось и я посмотрела на лампу с какой-то немой просьбой и мольбой. Я знала, что оно идет за мной, но никак не могла понять, почему же именно за мной.       Он чем-то походит на Крампуса. Вот только носит длинный черный балахон, закрывающий его лицо.       Нет, нет, нет. Этого же не может быть, верно? Это всего лишь выдумка для детей, разве нет? А если все же нет? То он явно должен пройти мимо меня и зайти в мою квартиру, повидать моих родителей. Да, верно, он идет именно туда, а не ко мне. Ведь я ничего плохого не сделала, так? Порванный капюшон ㅡ это не смертный грех, это получилось случайно, а значит, я в этом не виновата.       Я озиралась по сторонам, стараясь найти на свои немые вопросы ответы. Но как будто со всех сторон невидимые голоса вторили “он пришел за тобой, он пришел, черт побери, именно за тобой”. Но умирать мне не хотелось, нужно было куда-то спрятаться, сбежать из дома. Но куда мне бежать, если это все же он? Вызывать лифт и ехать на первый этаж?       От него еще никому не удавалось скрыться…       Да, верно, Пар никогда не врет. Это же мистическое существо, я не смогу его обмануть. Лампочка продолжала противно мигать и жужуть. Если бы я только могла с ним поговорить, я бы ему все рассказала, я бы рассказала все те ужасные случаи, в которых принимали участие мои родители и их друг, я бы рассказала каждый их плохой поступок и грех, не утаив ничего. Я бы доказала, что это нужно сжечь именно их, а не меня. Но послушал бы ли он? Он злой, а значит нет. Но чем же он отличается от людей за стенкой. А звук цепей все приближался. Я с опаской заглянула за перила.       Знаете, почему одежда черная? (ㅡконечно Пар, ведь ты нам это каждый год рассказываешь.) Потому что она вся вымазана в копоти и саже.       Это шло за два этажа до меня. Мне начало не хватать воздуха. Я сжалась у стены. Я не плохой ребенок! Я не плохой ребенок! Весь год я вела себя хорошо, почему же именно я?! Да, я не достойна подарков, но и умирать я не должна. Это просто несправедливо. Если бы он попросил меня ему помочь, разлить бензин в квартире, например, или найти для него спички, но только чтобы наказать моих родителей, я бы сделала это с исполнительностью самого прилежного ребенка! Я бы помогла убрать обгоревшие три трупа в его мешок, закрывая глаза на то, что я перепачкаюсь в саже и провоняю костром. Согласилась бы даже на сделку: в этом году умирают они, а в следующем, так уж и быть, умру я. Я была готова на что угодно, чтобы свершилась справедливость.       Звук цепей и тихие шаги послышались прямо подо мной. Они приближались.       Никто не знает, что он из себя представляет на самом деле. Все лишь говорят о его желтых глазах ㅡ это единственное, что видно из под его балахона.       Оно завернуло на лестницу, которое ведет к моей лестничной клетке. По легкой тени, что успела проскользить по противоположной от меня стене, я поняла, что оно что-то несет на плече.       За его спиной красный мешок, почти как у Деда Мороза, только вместо подарков там сожженные тела детей.       Я не хотела его видеть. И видеть, как я умру тоже, поэтому я зажмурила глаза. Звук цепей остановился на моей лестничной клетке. В глазах не мигала лампочка, потому что кто-то встал между мной и ей. Я сидела и все сильнее вжималась в стену, надеясь на быструю и не мучительную смерть. Запаха серы все также не было. Даже в самые последние минуты из головы не выходил вопрос “почему именно я?”. Ведь мои родители ведут себя куда хуже, чем я. Они пьют, они били меня. Они же меня не любят. А что может быть хуже, чем родители, не любящие своих детей?! Вот кого нужно сжечь. Пора бы Поджигателю пройтись по квартирам за взрослыми. И не было бы у него работки труднее, чем эта. Да чего уж там, я готова ему в этом помочь, готова сама чиркнуть спичкой.       Через закрытые веки я снова увидела свет и снова услышала звук цепей, но уже мимо меня. Открыв совсем немного глаз, я увидела парня, нашего соседа наркомана с этажа выше. Он тащил на плече какую-то странную объемную ткань, к которой были приделаны несколько цепей, одна из которых была настолько длинной, что волочилась за парнем. Для меня не было понятно, что это такое. Мальчик учился в театральном училище, может это нужно ему для учебы? Но меня это не особо волновало. Я следила взглядом за той цепью, что ударялась о ступени.       Никакой это не Новогодний Поджигатель. Конечно, нет. Ведь его не существуют. Люди сгорают, и дети тоже, по обычным причинам: неосторожно обращались с огнем, забыли выключить обогреватель на ночь и на него упала тюль от дуновения ветра. Это говорят детям с первого класса, все об этом знают. Либо их кто-то поджег. Но ни какой-то черт в черной одежде, а совершенно реальный человек. Потому что именно люди вершат суд над другими людьми.       Будь это он… все было бы по-другому. Но это был не он. До слуха донесся перезвон разбитых бутылок и посуды из моей квартиры. Часы показывали полпервого ночи. Я потерла ремешок, искусственная черная кожа с которого медленно сползала. Моя бабушка умерла от сердечного приступа два года назад. В один день она пришла к нам в квартиру, так как я ей позвонила еще утром и сказала, что у нас нечего есть и мама ничего не собирается готовить. Я еще долго буду винить себя за этот звонок, но я же была просто голодна. В моем желудке в последний раз побывала лишь горбушка хлеба с чаем, и это было ночью. Бабушка пришли вечером. Она несла пакет с приготовленной ее рукой едой. Мне стоило радоваться, но я понимала, что пришла она не вовремя ㅡ родители за несколько минут до ее прихода начали ругаться. И завертелось. Бабушка полезла к маме с предъявами, почему она не кормит ребенка, отец влезал в этот диалог с ненужным мнением и говорил, что коль мне нечего есть, то пора начать зарабатывать на еду. За стеклянной дверью, что вела на кухню, я слышала множество нелицеприятных слов в мою сторону. Через щель не до конца закрытой двери я видела все, что там происходит. И я видела и до сих пор вижу в деталях будто это было вчера ㅡ отец медленно, с каждым бабушкиным словом, сжимает кулаки, а потом резко, как охотник кидается на жертву, бьет бабушку по лицу. И бабушка вскидывает руки, хватается за щеку, она повернулась прямо в мою сторону, и я смогла разглядеть легкие слезы и недоумение на лице. Она медленно, даже как-то неуверенно, поднимает голову назад к зятю, но в эту же секунду хватается за сердце. Ее лицо искажается ужасом и непониманием. А потом скорая помощь и одинокая сумка еды, которую она принесла, в коридоре. Тогда я спрятала ее в своей комнате. Когда я разбирала сумку, на самом верху я нашла часы, которые раньше носила бабушка. Видимо, она хотела мне их отдать, только вот не успела.       И тогда я всем сердцем возненавидела родителей, ведь это именно они были виноваты в смерти бабушки. Они убили ее. Я и себя не могла простить, но со временем мои друзья смогли меня переубедить, что я была всего лишь ребенком, которого не кормили, на мне нет вины, что я решила ей позвонить. Когда дети голодают ㅡ это плохо и, безусловно, не их вина.       В моем сердце оставалась легкая надежда, что сегодня я встречу Новогоднего Поджигателя. И что он сможет меня спасти. Легкая надежная чуда, которая всегда сопровождает нас в новогоднюю ночь. Все мы надеемся, что что-то произойдет. Не обязательно что-то сверхестественное, а хотя бы обычное человеческое добро. Также надеялась и я. Я смогла бы ему все рассказать, и я смогла бы его убедить. Он не Дед Мороз, которого никто не видит ㅡ пришел, ушел ㅡ, к которому нельзя обратиться. Поджигатель бы послушал. Пар говорил, что в Америке, где разрешена смертная казнь, у заключенных спрашивают их последнее желание, перед тем как “их жопы поджарить на электрическом стуле”. И раз Поджигатель пришел бы все же за мной, то это было бы мое последнее желание, чтобы меня выслушали.       Но погодите. Его нет, и, скорее всего, никогда не было. Люди умирают сами, либо их убивают другие люди. А чем я хуже Новогоднего Поджигателя?! Зачем мне какой-то черт, если это могу сделать я. Кто-то сказала, что дети в ответе за поступки своих родителей. А поступки моих родителей (и их друга, конечно) ужасны по отношению ко мне, да и к другим людям в целом. Они лишь пьют, не убираются, устраивают дебоши по ночам, не давая никому спать, часто ругаются с соседями и иногда пишу кляузы на них участковому. От них нет проку этому миру.       Ведь Новогодний Поджигатель, скорее всего, использовал обычные спички, а они и у меня есть. Иногда мало просто ждать чуда, иногда нужно сделать его своими руками. Я поднялась со ступенек и вытерла последние слезы. В ушах стоял какой-то странный звон, противный писк, но и он исчез, когда я двинулась к своей квартире. Часы показывали час ночи. Припав ухом к двери, я поняла, что они еще не спят. Мне нужно немного подождать, немного выждать и получше продумать план. Для этого найдется времечко.       Минутная стрелка часиков остановилась на двенадцати, а секундная торопливо поползла на новый круг. Три часа ночи. Уже во многих квартирах спали, и, как я догадываюсь, в моей тоже. Через дверь я могла различить знакомые храпы.       Он приходит к плохим детям ночью…       Заранее сняв куртку, чтобы не шуршать ей в квартире, я аккуратно открыла дверь. В коридор падал свет из подъезда, поэтому мне пришлось быстро прошмыгнуть и закрыть за собой дверь, практически лишь прикрыв ее. Тихими, медленными и избирательными шагами (не хотелось бы наступить на скрипучие половицы) я прошла в дальнюю, мою, комнату. Куртку повесила на то место, где она обычно висела. Переоделась в самую теплую домашнюю одежду, но ботинки решила все же не снимать, нашла спички в ящике стола. Оглядевшись, стало ясно, что, в принципе, тут нет ничего дорогого для меня, поэтому с этим было не трудно расстаться. Закрыла окно, которое было открыто на зимний режим. Связку ключей положила поглубже в карман, чтобы они не гремели. Я даже спички держала только одной рукой и на одном их боке, чтобы они не перекатывались внутри, создавая лишний звук.       В туалете повернула рычаг и перекрыла все краны. Единственная вода, которую они смогли бы найти, это вода из унитаза.       Пройдя в зал, я также убедилась, чтобы все окна были закрыты. Оставалось самое последнее. Я села на пуф в большой комнате и уставилась в ее темноту. Собиралась ли я с силами? Нет. У меня было два часа, чтобы это сделать. Последние минуты я решила потратить на то, чтобы вспомнить все то, что происходило в этой комнате. Папа бьет маму, мама бьет папу, мама и папа ( по очереди, конечно же) бьют меня; везде: возле дивана, под шкафами и в шкафах пустые бутылки водки. В сервантах уже нет серебра и хрусталя, что-то продали, что-то разбили. Именно в эту комнату в тот раз затянул меня дядя Толя. Здесь часто сидели и другие сомнительные знакомые родителей. Ковер видел на своем веку такое, что никому не пожелаешь увидеть. Здесь ко мне применялись воспитательные меры в виде ремня с огромной железной бляшкой, здесь же мать любила сидеть и смотреть мой дневник. За каждую неудовлетворительную оценку она выливала на меня ушат словесных помоев. Эта комната была для меня мерзкой. Это была комната боли, настоящий ад. ““Оставь надежду всяк сюда входящий” ㅡ это написано на входе в ад” ㅡ так как-то сказал Пар. Он очень любил эту цитату, поэтому повторял ее часто. Надежда… в этом доме ее не было. Последние ее крупицы исчезли вместе с бабушкой.       …поджигает их кровати или подарки.       Не знаю, сколько я там просидела, смотреть в темной комнате на часы было не удобно. Выйдя все также тихо, я направилась на кухню. На столе стояла недопитая бутылка водки, что было впервые очень кстати. Родители спали на столе. Мать просто уткнулась лицом в руки, отец же лежал лицо в тарелке с чем-то. Их друг, сидевший напротив отца, у стены, завалился и уперся головой в стену. Прокрасться мимо родителей было очень волнительно, еще волнительней было взять бутылку со стола. Я стояла посредине кухни (вокруг моих ног валялись осколки от разбитых бутылок), смотрела на черные силуэты за столом, которые еще до недавнего времени были моими родителями. Теперь их для меня не существовало при любом исходе дела. Наверное, я все же плохой ребенок, раз желаю своим родителям смерти. Сдается, хорошие дети такого не делают. И, видимо, если бы тогда за мной пришел все-таки Новогодний поджигатель, то пришел бы он именно за мной. Но он не пришел. Возможно, в следующем году мы с ним встретимся.       Я облила остатками водки занавески и другие тканевые поверхности. Я старалась лить аккуратно, чтобы не разбудить темные фигуры бульканьем выливающейся воды. Когда все было сделано, я снова проверила, что ключи лежат у меня. Надеяться на то, что в суматохе и на нетрезвую голову они смогут отыскать свои ключи, которые и так не могли найти долгое время, не приходилось.       Дети спят и не замечают, что горят…       Единственные громкий звук, который я издала за все это время ㅡ это чиркающая спичка. Я прошлась по всем шторам, по скатертям, которые лежали на полке, по кухонным полотенцам. Все вокруг силуэтов начало гореть, и лишь тогда я зажгла еще одну спичку и бросила ее на стол. Он вспыхнул, как новогодняя елка. Люди даже не сразу проснулись. Третья спичка полетела в коридор, на ковер, ближе к шторам, которые служили дверьми в большую комнату.       …а когда просыпаются, становится слишком поздно.       Я выбежала из квартиры и захлопнула дверь так, чтобы она снова осела и ее заклинило, к тому же закрыла ее на один замок. Объяснять это я собиралась так, что дверь так делала и раньше, что если ей сильно хлопнуть, то она запиралась и не могла открыться. В моих руках остались лишь коробок с одной единственной спичкой. Я сломала ее и вместе с коробком выбросила в мусоропровод.       Пожарные приехали не особо быстро. Я стояла у подъезда, когда они прибыли. Вокруг уже собрались некоторые люди, чтобы поглазеть. Некоторые узнали меня и начали шептаться, говоря, какая же я бедная малышка. Да, бедной малышкой я стала лишь тогда, когда полыхала моя квартира, не минутой раньше. На самом деле я не особо представляла, что будет дальше. На сколько я знала, родственников у меня больше не было, по крайней мере о них мне не говорили. Я была бы счастлива, если бы меня к себе забрал бабушка, но ее тоже нет. Возможно, меня отправят в детский дом. Говорят, там плохо, но я готова и это потерпеть лишь бы услышать “все, кто был в квартире ㅡ погибли”.       Когда мне надоело разглядывать снег под ногами, я огляделась. Людей как будто прибавилось, все, задрав головы, смотрели на окна моей квартиры. И среди них я увидела Пара. Он стоял за какой-то тучной женщиной в шубе, которая прижала руку к груди, постоянно раскрывала рот в немом “охе” и почти безостановочно качала головой. Он стоял в ее тени и как всегда курил. Он смотрел прямо на меня, не открывая взгляда. Какое-то время мы так и стояли, смотрели друг на друга. Докурив сигарету, он затоптал ее ногой в снег, взглянул на меня снова, кивнул и ушел. Мне кажется, что он все знает.       Они сгорают заживо. А семья чудесным образом остается жива. Даже тела ребенка не находят, так как Поджигатель уносит его с собой в мешке.