For you / for us

Клан Камисато десятилетиями был одним из самых прославленных во всей Инадзуме. Это стало возможным благодаря усердному труду комиссара и преданности его вассалов. Камисато Каё, жена комиссара, родила двоих детей. Старший сын унаследовал бы титул главы клана, а его младшая сестра, как старшая дочь, тоже бы стала хозяйкой дома. Комиссар был самым мудрым, посвятил себя своей обязанности поддерживать престиж клана, но он внезапно скончался, беспомощный перед разрушительным действием времени; даже под божественным идеалом вечности против мира смертных. Его сын был всего лишь подростком. Вскоре заболела и его жена. Здесь возникает вопрос. Что происходит, когда разрушается фундамент здания? Каждый знает ответ: оно, каким бы ни было прекрасным, неизбежно разрушится. По крайней мере, так гласит история. История о том, как клан Камисато потерял власть из-за внезапной кончины главы и сама основа их семьи висела на волоске, который на смертном одре держала мать. Дети Камисато никогда не забудут её последнего желания, как она улыбалась им. Сын держит её за руку; в надежде на чудо блестят глаза матери, что тяготит сердце юноши. -- Аято, подними голову; никогда не сомневайся. Помни, что я говорила тебе и твоей сестре. Голос, что исходит от матери, едва ли принадлежит ей; слишком хрупкий, чтобы найти в нём хоть искру жизни, и Аято не может сдержать слёз, когда стоит на коленях возле её кровати, рыдания сестры заглушаются белым шумом в ушах. -- Хоть ты и молод, будущее клана лежит на твоих плечах. Я уверена: у тебя есть всё, чтобы подняться и преодолеть трудности, которые тебя ждут впереди. Это ли не жестоко и бессердечно -- оставить подростка, исполняющего волю родителей, без надежды на самого себя? Как бы то ни было, у него нет силы остановить или хотя бы замедлить время, чтобы отсрочить страх: чувствовал, как слабеет её пульс. -- Аяка, дочь моя. -- Мать кашляет пронзительно и слабо. Девушка всхлипывает, но кивает сквозь слёзы. -- Ты вырастешь образцовой леди клана, так что будь хорошей и улыбайся. Я горжусь тобой, моя дорогая. Женщина гладит девушку по голове, но Аяка фыркает и утвердительно кивает под её холодной ладонью: -- Д-да, мам... Она улыбалась до последнего вздоха. -- Не забывай, я люблю вас обоих. Её рука выскользнула из хватки Аято, и его сестра уже не могла сдержать рыданий. Старший брат только и делает, что обнимает и прижимает её к себе, пока слёзы девушки не капают ему на грудь, а его слёзы не пропитывают её волосы; держится за единственного человека, которого должен держать рядом и может назвать своей семьёй. Увы, горевать долго они не могли, и сейчас в Аято проснулось желание защитить.

***

За три года до кризиса клана Камисато. Мальчик-иностранец с яркими светлыми волосами появился на берегу Наруками. Выглядел он потерянно, если не сказать больше. Поэтому, когда брат и сестра Камисато играли поблизости, они не могли не заметить мальчика, собирающего на пляже ракушки и морские грибы. Аято взял на себя инициативу познакомиться и представиться, поскольку Аяка застенчиво стояла позади, держась за рукав брата. Мальчик удивился тому, что с ним решили заговорить. Похоже, он достаточно знал инадзумский, чтобы понимать Аято, но не говорил, так как много заикался. Мальчик представился как Тома, обычный ребёнок из Мондштадта, приплывший в Инадзуму в поисках отца, когда корабль потерпел крушение и он оказался на берегу с омамори в руках. Как и всякие добрые люди, брат и сестра протянули руку помощи: предложили место для проживания, так как ему больше некуда было идти. Как и оказалось, Тома своего отца так и не нашёл, зато обрёл дом в клане Камисато, где брат и сестра приняли его с распростёртыми объятиями. Одно только это делало Тому должным им. Он не знает, что бы случилось, не окажи ему Аято и Аяка услугу в тот день. Поэтому, конечно, он делает всё возможное, чтобы поддержать их как помощник. Вскоре после смерти родителей клан окутало мраком. Аято, как старшего сына, вовлекли в спор о правах наследования, который надо было уладить, а его младшая сестра стала учиться усерднее, чем когда-либо. Конечно, эта работа может оказаться слишком сложной для шестнадцатилетнего подростка. Аяка была первой, кто заметил, что её брат поздно ложится спать и сильно тревожится из-за бумаг и важных людей, с которыми он встречался, ведь Камисато Аято, наследник клана, больше, чем когда-либо, наносил этим вред своему физическому и ментальному здоровью. Не говоря уже о похоронах матери, которые ему, как старшему члену семьи, надо было провести. Хотя представители комиссии Ясиро взяли на себя часть самых сложных обязанностей, многие решения должны были приниматься только Аято. Он никогда не откажется от этого, по крайней мере, не рискуя отдать клан Камисато в чужие руки. Тома тоже бы хотел чем-нибудь помочь, но увы. Ему всё равно, когда люди недовольны им, но он терпеть не может слухи вокруг Аято и Аяки, ведь они молоды и на них возложена большая ответственность. Тома не признавался, что очень сильно беспокоится; даже когда перемещается по поместью, он ведёт себя тихо, несмотря на обычные задорность и смех, осторожно, чтобы говорить тише, хотя этого и не нужно. -- Молодой господин, мистер Мадараме ждёт вас. Никто не отзывается, он пробует снова: -- Мастер? Тома вспоминает, что Аяка ушла тренироваться с мечом, а Аято остался работать. Но он встречает только сгорбленного, уснувшего на котацу за ширмой молодого лорда, разбросанные всюду забытые официальные отчёты и письма для комиссара. -- Ох. Но, возможно, это было к лучшему. Аято действительно нуждался в отдыхе; Тома смотрел на его мягкое и ровное дыхание, на закрытые глаза с пролёгшими под ними тёмными кругами. В ближайшее время с бумагами не разберутся, но Аято нельзя было заболеть от переутомления. Тома медленно делает шаг назад и уходит, чтобы сказать представителю прикрыть молодого лорда в этот вечер.

***

С этого дня Камисато Аято тратит каждую частичку своей энергии в политических играх. В этом нет ничего забавного. Для него эта работа -- только лишь обязанность. Он быстро понял, что политики-дегенераты и чиновники делают всё возможное, всё, что в их силах, чтобы взять под контроль опасную ситуацию, когда молодой, неопытный комиссар, такой, как он, нанесёт критический удар и разрушит клан. Самурайский клан семьи Каэдэхара расстреляли почти десять лет назад после их потери влияния, и последствия были необратимы; оставшиеся проведут остаток дней в изгнании, а их имена просто исчезнут со страниц истории. Но у Камисато Аято были честь, которую надо удержать, желание видеть насквозь, люди, которых нужно защитить. И он терпит и терпит, пока испытания не станут всего лишь игрой. Преимущество -- ключ; как только вы одержите верх, вам просто нужно будет утвердить господство над соперниками, чтобы заставить их подчиниться. Но опираться на стратегию, которая поможет найти лучший выход, -- ещё не всё, нет. Политическая стратегия включает в себя широкий спектр концепций, от оценки отдельных частей до расчёта позиций. Одно неверное движение и ты проиграл. Это как шахматы и также просто, как го. Аято всегда был довольно хорошим соперником. Ему легко даются настольные игры, и применение стратегии в реальном мире почти так же просто, когда всё разбито на небольшие части игровой доски. Тем не менее, в этом нет ничего весёлого. Нет приятного чувства победы, когда он выигрывает. И, в отличие от настольных игр, в политике ты никогда не откажешься от матча. Когда отказываешься, ты проигрываешь. Его противники больше никогда не будут недооценивать его молодость, и это один из усвоенных ими уроков. Аято беспокоится только о тех, кто попал в этот бедлам, запутался в потрясениях Клана Камисато, что было слишком тяжело для не посвящённых в его дела. Он беспокоится за Тому, который в эти непростые времена продолжал работать в комиссии Ясиро. Одновременно с этим полумондштадтец пристрастился к ведению домашнего хозяйства и с тех пор помогал Фуруте убираться, готовить и чинить, как мог. Хотя это было малополезно в работе Аято, это безусловно помогало клану поддерживать дух, особенно в его солнечном присутствии. Есть люди в комиссии, которые всё ещё недолюбливают Тому, несмотря на все его попытки влиться в общество Инадзумы, но его непоколебимый оптимизм и уверенность отпугивают многих из них. Аято не выдержал бы этих разговоров, если бы его спросили. Тем не менее Тома настаивает на позволении говорить им то, что они говорят, если это не вредит клану. Хотя Аято не понимает его точки зрения, он больше всего ценит поддержку Томы. И всё же Аято чувствует вину за то, что позволяет ему вмешиваться в проблемы клана, когда он только хотел помочь Томе, а не взваливать на него это бремя, особенно когда он запутался в политике и государственных обязанностях. Это, правда, так утомительно. -- Инадзума в нынешнем состоянии таит в себе опасность, клан ещё не вернул свою силу, и я боюсь, наши проблемы будут только множиться, -- сказал он Томе. -- Если не хочешь вмешиваться, уходи пораньше. На его удивление, Тома был спокоен, на его лице читались потрясение и конфликт. Для него было так, словно Аято предложил ему уйти, просто чтобы он мог избежать проблем, когда брат и сестра помогли ему в первую очередь. Быть может, они даже спасли его. В его глазах загорелся жаркий огонь, когда, немного подумав, Тома сказал: -- Нет, я не уйду. Аято, похоже, не ожидал такого ответа: он заметно моргнул и в отчаянии опустил взгляд. -- Я просто не хочу, чтобы ты ввязывался в этот бардак. -- Служить клану -- меньшее, что я могу сделать. Если я уйду сейчас, то предам тебя. Предам верность, в которую верю. -- Тома от отчаяния повышает голос, чуть ли не срываясь, и от этого Аято погружается в размышления. -- Значит, я помогу. Это моё обещание. Наступила тишина, пока Аято наконец не признал поражение и и не посмотрел на него с лёгкой, усталой улыбкой. Тома увидел в его глазах облегчение и вдруг понял, что тот на самом деле не хотел, чтобы он ушёл; просто рассказал об этой возможности. Глупая возможность для Камисато; это были те люди, которых он никогда бы не смог предать. И с клятвой, которую он дал, Тома никогда не поколеблется. -- Тома, как ты отнесёшься к тому, чтобы стать частью клана? -- Это честь для меня, молодой господин. Воля Томы горела в ревущем пламени, и в его сердце родилось непоколебимое желание; это была клятва в верности и преданности. Затем перед ним появился Глаз Бога, ярко-красный, словно пламя. Сказать, что это судьба, было слишком хорошо.

***

Любой досуг казался брату и сестре Камисато эгоистичным. Даже когда они сидели за обеденным столом, более пустым, чем обычно -- без двух свободных мест -- Аято ничего не мог сделать, чтобы унять грохочущее в груди и собственных ушах сердцебиение, когда Аяка сидела напротив и щёлкала палочками в тарелке тёплого рамена. Если бы со словами было не так трудно работать, он мог бы многое сказать. Эти дни были трудными не только для Аято: на Аяку, как на юную леди клана, легло большое бремя, едва она вступила в подростковый возраст. Она рассказывает ему о своих уроках в один день -- как она на практике не сдала технику фехтования и вывихнула запястье. И ему показалось, что он заметил, как нахмурилась при этом Аяка, но на самом деле она не злилась и только с грустной улыбкой рассказала о своём провале, пообещав, что будет лучше стараться в следующий раз. Да, он сожалеет, что ей приходится сурово тренироваться в столь юном возрасте. Да, он сожалеет, что в это время ожидания клана легли на неё бременем. Сожалеет, что она не смогла оставаться ребёнком подольше. Но с того дня, как умерла их мать, он знал, что Аяка тогда стала другой. Хотя она была маленькой, возможно, она тоже понимала, что ей нужно взрослеть и что это жестокая реальность, сваленная на десятилетнего ребёнка. Ему немного больно, когда он видит перед собой нетронутую и чуть тёплую чашу. Аято мог только смотреть на младшую сестру и на то, какой она была маленькой: ей почти исполнилось двенадцать и она едва ли выросла за последние два года. Его взгляд бездумно возвращается к бинтам на её запястье, и снова Аято сожалееет, что не смог защитить сестру от травм, а больше всего о том, что не может защитить от тьмы этого мира, от смерти, от горя, от потерь. Аято не мог долго грустить после всего, что с ними произошло. Но он знал, как Аяка плакала каждую ночь, и большее, что он мог сделать -- обнимать её в эти ночи, пока рыдания не утихнут. Девушка дремала от усталости, а Аято укладывал её и уходил, чтобы продолжить работу. Если б со словами было не так трудно работать, что бы он сказал? Прости меня, что был плохим старшим братом. Прости, что не смог защитить твоё детство. Отец, мать -- не думаю, что стал лучше, чем мог бы быть как ваш сын. Вместо этого он мог утешаться только тремя словами. -- Прости меня, Аяка. Это могло прийти из ниоткуда, но Аяка медленно поднимает голову с нечитаемым выражением лица, только оно выше всякой печали, и Аято больно видеть её такой. Больнее, чем на плач Аяки, было смотреть на то, как её реально ломало, когда большее, что можно было сделать, это утешать и подбадривать; что они будут в порядке, что справятся, но в сердце Аято была неуверенность, когда он говорит это только чтобы утешить младшую сестру, без сомнения разделив бремя, которое он нёс. Он просто хочет защитить её от этого всего, но в этот момент ничего нет. Его обвивают маленькие ручки, едва охватывающие целиком, но цепляющиеся так крепко, словно никогда не отпустят, и Аято вздыхает, когда утыкается лицом в его бок, и поднимает руку, чтобы погладить её по волосам. -- Я хочу, чтобы ты была таким ребёнком, каким и должна быть, -- хрипло говорит он. Аяка всхлипывает и поднимает на него глаза, полные слёз. -- Всё в порядке. Ты делаешь всё возможное, верно? -- Ей удаётся сдержать слёзы, и на лице появляется улыбка. -- Я... Я тоже сделаю всё, что в моих силах. Аято, как её собственный брат, мог точно сказать, когда она перестала быть маленькой Аякой. Как бы рано утром он ни покидал поместье Камисато, чтобы отправиться на встречу, Аяка всегда провожала его. -- Удачи сегодня на работе! -- Не перестарайся, Аяка. -- Я должна была так сказать! -- Ха-ха, возможно, я подаю плохой пример. Не будь как старший брат. Но она любит своего старшего брата, и он чувствует, будто он далеко от неё. Тем не менее, она росла образцовой леди, как и желала ей мать. Аяка стала выше; хотя в росте она не превосходила брата, её голос из детского тона превратился во что-то более зрелое, нежное, элегантное и женственное. Она стала лучше обращаться с мечом, тяжёлым ежедневным трудом оттачивая технику Камисато Тати Дзюцу. Она великолепно читала стихи. Танцевала с грацией цапли. А главное, Аяка приложила огромные усилия, чтобы стать Сирасаги Химэгими. Поэтому она провожает брата со словами: "Береги себя. Не работай сегодня слишком много." Он знает, что она больше не его миленькая младшая сестра. Теперь она Камисато Аяка, юная леди клана Камисато. Время летит так быстро.

***

Аято не был так популярен и всеми любим, как его младшая сестра, даже будучи главой клана вот уже десять лет. Он гуляет по улицам Инадзумы, и люди не приветствуют его с улыбками на лицах. Вместо этого они в глубоком почтении останавливаются, чтобы поклониться, когда он проходит мимо, и всё, чем он может ответить -- это краткий кивок головой. Как бы то ни было, он предпочитает быть не слишком узнаваемым. Вскоре Аято и Аяка решили, что разделят обязанности между собой. Аято занимается государственными делами, в то время как Аяка берёт на себя внешние и внутренние дела клана, что предполагало гораздо больше социальных взаимодействий; в основном, то, от чего он предпочитает держаться подальше. Аяка добрая, нежная и вежливая. Она несомненно стала образцовой леди клана --Сирасаги Химэгими; это почётный титул, который дали ей люди за элегантность и благородство. Аято только радовался за неё, зная, что она осталась бы довольна современной Инадзумой. Хотя этот путь был трудным, знание, что это стоило того, компенсировало все трудности. После отмены Охоты на Глаз Бога большую часть работы возложили на комиссию Ясиро, тем более после того, как и комиссию Тэнрё, и комиссию Кандзё обвинили в сговоре с Фатуи. Тем не менее, это был лучший исход, и Аято устало вздыхает, когда доходит до поместья Камисато и охранники приветствуют его, торжественно кланяясь. Однако то, что следует дальше -- его любимый момент, ведь Аяка и Тома машут ему с улыбками на лицах. -- Добро пожаловать домой, -- говорят они вместе, и возвращение становится как никогда приятным. -- Я вернулся, -- говорит Аято, усталость в голосе скрывается за улыбкой, что появляется вместе с двумя другими. -- Я дома. -- Мой господин, вы как раз во время! Ужин почти готов, -- кричит Тома из кухни. Аято садится за стол к своей сестре, сняв доспехи и надев более удобное кимоно, когда слуга приносит три чаши мисо-супа и тарелки с другими блюдами, прежде чем с радостным смехом присоединиться к брату и сестре. -- Пахнет великолепно, Тома, -- мурчит Аяка. Тома усмехается: -- Вы мне льстите, миледи, я приготовил суп по новому рецепту, но надеюсь, что он тоже будет вкусным. -- Спасибо за еду, -- подтрунивает Аято перед тем, как несдержанно приступить к еде. Аяка хихикаем рядом с ним, и Аято задумчиво поглаживает подбородок, прежде чем продолжить: -- Это очень... Тома. -- Я приму это как комплимент, но ах... -- Тома замолкает, и на его лице появляется лёгкая игривая улыбка. -- Я только что вспомнил, что у миледи потом свидание. Аяка заметно краснеет. -- Тома! -- О как? -- Аято кладёт руку на стол, ухмылка появляется на его губах, когда он переводит взгляд на Аяку. -- Свидание, говоришь? Может быть, это уважаемый Путешественник, о котором я так много слышал? -- Б-брат... -- Поподробнее, Тома. Я хочу услышать об этом всё. Аято решает, что это стоит того; общий смех за ужином и теплота семьи, которую они создали для себя.