Дорогая Маргарет

      Сгорбленный, сломленный старик, чувствующий себя полной развалиной как снаружи, так и внутри, тяжело опираясь на потертую трость, неспеша взбирается по ступеням крыльца своего дома. Он вернулся со своей последней в жизни прогулки по местам, которые невыносимо больно режут его казалось бы неспособную более испытывать боль душу. По местам, где они когда-то были счастливы, молоды, полны надежд и сил… Где впервые встретились. Впервые поцеловались. Впервые поссорились. Помирились. Поклялись в верности. Где играли детьми со своими друзьями, мечтали о будущем, строили планы. Эти места навсегда запечатлелись в его памяти как олицетворение того, что впереди вся жизнь.       Но как бы не было впереди много лет, их всегда в итоге оказывается слишком мало.       И теперь, когда он в последний раз с героическим жертвенным мучением пронес свои старые и потерявшие былую крепость и подвижность кости по этим самым местам, он чувствовал себя невероятно одиноким. Самым старым и самым одиноким человеком на свете.       Он включает свет в прихожей, тяжело опускается на банкетку, чтобы разуться. Пристраивает трость у двери. Долго сидит с ботинком в руке, уставившись в одну точку. Он не может смотреть на его пару обуви, что не нашел в себе силы убрать все те два месяца, что они ночевали порознь — один в хосписе, а другой в обнимку с его старой рубашкой на диване с включенным телевизором всю ночь.       Время течет так, словно больше не имеет к нему никакого отношения…       Нервные тики, вернувшиеся в полную силу в последний месяц, вынуждают цепляться за подол рубашки, когда пальцы сводит судорогой, а глаз самопроизвольно дергается, перекашивая словно бесцветное, покрытое морщинами лицо.       Старик тяжко вздыхает и поднимает себя на ватные, онемевшие ноги с разбитыми артритом коленями. Он шаркает на кухню, чтобы разогнать сумрак лишенного теперь всякой жизни помещения. Здесь давно не пахло свежей выпечкой или горячим ужином. Не слышны смех и ласковые подтрунивания… Он чувствует себя призраком в холодном неуютном склепе. И от мимолетных непроизвольных воспоминаний, как когда-то они были счастливы на этом самом месте, его снова передергивает в нервном тике. В груди такая тяжесть, словно каменный ком тянет его вниз вместо сердца. Тяжело и больно дышать. Нет сил плакать, но противный комок мешает сглотнуть…       Первым делом он включает бездушный электрический чайник, чтобы приготовить себе большую чашку напитка, которым он старался не злоупотреблять с самого своего детства в этом самом городке. Он добавляет тройную порцию растворимого сублимированного кофе, за который заслужил бы от своего давно покойного отца полный укоризны взгляд.       И этот кофе кажется ему плоским и пустым на вкус. Кислая горечь.       Старик прикрывает глаза и вспоминает кофе из кофейни своих родителей в детстве. И тут же это воспоминание тянет за собой болезненную вспышку. Крэйг…       Старик поднимает морщинистые руки к лицу и понимает, что наконец плачет. Странно, но это приносит некоторое облегчение.

***

«Дорогая Маргарет! Моё любимое, моё драгоценное Зернышко… Моя малышка. Я не смею просить тебя о прощении за то, что собираюсь сделать. Но надеюсь, что ты, которая всегда меня понимала как никто другой, всегда была близка со мной более, чем был когда-то Мэттью, найдешь в себе силы и сочувствие меня понять…»

***

      Твик с самого начала винил себя в том, что не сразу заметил первых признаков болезни, а когда всё же заметил, то довольно долго позволял Крэйгу игнорировать их. И за то, что всегда позволял ему курить…       Крэйг с возрастом становился всё более плотным, а через какое-то время даже скорее тучным. Триша всегда подшучивала над ним за это, а Крэйг забавно психовал. Это была семейная традиция, когда разросшийся клан Такеров собирался вместе. И когда почти семидесятилетний Крэйг начал терять вес, сперва все даже скорее обрадовались положительным переменам. Кто-то хвалил его за то, что он наконец решил привести себя в форму. Но когда Твик понял, что образ жизни их не меняется, а вес его мужа продолжает снижаться, самочувствие ухудшаться, а натужный неприятный кашель, затянувшийся кажется с прошлой зимы, так и не отставал, он забил тревогу.       Первая консультация врача, на которую пришлось тащить упирающегося Крэйга силой и истериками.       Анализы.       Повторные анализы, назначение которых уже поселило в сердце Твика отравляющие сознание опасения.       Осторожный разговор с врачом. Диагноз, который невозможно ничем смягчить.       Неоперабельный рак легких четвертой степени.       Холодный яд, растекающийся по венам.       Истерика у Твика. Крэйг как всегда внешне невозмутим.

«Что ж, я прожил хорошую жизнь с прекрасным человеком. И сколько бы мне ещё не осталось, я проведу это время с тобой, милый, я самый счастливый человек на свете».

***

      После школы, поступив в колледж в Денвере и переехав, они уже не возвращались в Южный Парк настолько, чтобы продолжать называть его домом. После окончания учебы они перебрались в Нью-Йорк, поселились в одном из спокойных спальных районов и вели счастливую, полную любви и взаимопонимания жизнь. Тогда же состоялась их свадьба. Твик официально смог назвать себя фамилией мужа. А через пять лет, когда отец Твика официально отписал права на разросшуюся сеть кофеен и кондитерских на своего сына, уходя на долгожданный отдых с женой, Такерам пришлось вернуться, но они переехали не в Южный Парк, а в Денвер.       Когда им исполнилось по тридцать пять, они обоюдно пришли к тому, что готовы расширить свою семью. Так появилась удочеренная в пятилетнем возрасте Маргарет, копия Твика в детстве, круглолицая и курносая, непоседливая и частенько бывающая резковатой или нервной, светловолосая и невысокая; только глаза очень уж похожи на глаза Крэйга, янтарно-зеленые, излучающие мудрость, непосильную пониманию ребенка.       Когда Маргарет исполнилось семь, Такеры смогли оформить документы на полное усыновление ещё на одного ребенка — трехлетнего Мэттью. В противоположность Маргарет, этот ребенок был поразительно спокойным и непостижимо невозмутимым. Темноволосый, с пронзительно голубыми холодными глазами, он совсем не походил на свою новоиспеченную сестру, но обоих детей Твик и Крэйг любили одинаково.       Когда дела пошли лучше, они перебрались в Калифорнию, позволив себе нанять дополнительный персонал, а часть кофеен продать по франшизе.       Маргарет и Мэттью выросли, окруженные шумной любовью большой и дружной семьи. Повзрослели и дети Триши. Не стало родителей Крэйга, затем и родителей Твика. Появились первые внуки.

***

      После того, как страшный диагноз был озвучен в стерильном, пропахшем медицинскими препаратами и обеззараживающими средствами кабинете доктора, и первый шок осознания был пережит, Крэйг ошарашил Твика тем, что хочет вернуться в Южный Парк. И хоть Твик и считал это сентиментальными бреднями чувствующего свою обреченность человека, он не стал спорить с любимым человеком.       Закончив переоформление документов на бизнес на Маргарет, так как Мэттью отказался продолжать дело своего деда и отца, а предпочитал более творческую профессию, совмещая карьеру журналиста с писательской деятельностью, и проживал уже несколько лет в Нью-Йорке, полностью отдав этому суетливому городу свое сердце, Крэйг и Твик вернулись в Южный Парк. Им хотелось бы выкупить какой-то из домов, в которых росли когда-то они, но они не выставлялись на продажу, поэтому им пришлось выбирать из того, что было. Выбор пал на двухэтажный зеленый домик в десяти минутах от пруда Старка.       Твику казалось, что Южный Парк это город, в котором время остановилось. Разве что людей из его детства здесь уже почти не встретишь. И от этого ему только больнее каждый день видеть как угасает Крэйг. Единственная терапия, которая ещё могла быть применена, была подавляющей рост раковых клеток. И те же самые препараты, что должны были выгадать ему ещё немного жизни здесь, на этом свете, рядом со стареющим, но не менее любимым Твиком, постепенно изнашивали его итак потрепанные органы — сердце, печень, почки.       Твику казалось, что они будут погребены в Южном Парке. И пусть дети и внуки периодически их навещали, все казалось понимали, что это город, в который они вернулись умирать.

***

      С каждым днем они стараются как можно более насытиться друг другом, осознавая, что времени все меньше и меньше. Но никто из них не озвучивает это вслух. Они заботятся друг о друге, помогая преодолевать каждодневные бытовые трудности, отягощенные старостью и болезнями. Но когда они смотрят друг на друга, они не видят морщинистых немощных стариков, с непривлекательными телами, к которым больше не хочется прикасаться так, как когда-то в молодости, с выцветшими глазами и кожей, покрывающейся старческими пигментными пятнами. Они видят себя все теми же Твиком и Крэйгом, что отдавались друг другу ночами напролет, сбегали ото всех на далеких, будто из другой жизни, вечеринках, заботились и любили друг друга всю жизнь. Справлялись с трудностями, поддерживали друг друга. Вся тяжесть прожитых лет кажется им чепухой. Сколько бы у них не было времени прожито вместе, им всегда будет этого мало.       Крэйг бодрится и старается держаться сильным и заботливым мужем, он поддерживает Твика, когда они спускаются к пруду Старка, чтобы пройтись к старому, полумертвому дереву, где когда-то, целую вечность назад, впервые поцеловались. Им кажется, что они слышат голос Картмана вдалеке, но это просто осколок далекого воспоминания.       Дерево, которое ещё в их детстве уже было старым, со временем сломалось под своей тяжестью наполовину, расщепившись и развалившись в стороны. Выжила только одна половина. Она, не желая сдаваться смерти, пытается пустить листву по слабым болезненным веткам.       Дерево такое же старое, как и они.       Твик смотрит в гладь пруда, и у него наворачиваются слезы. Он видит себя и Крэйга десятилетними мальчиками, держащимися за руки. Крэйг в своей дурацкой шапочке, а Твик в неправильно застегнутой рубашке. Они недовольны, потому что им приходится везде ходить вместе и делать вид, что они пара. Но это только внешне. Сам Твик всегда хотел, чтобы Крэйг обратил на него внимание.       Мальчики бегут по берегу пруда. Крэйг тянет Твика за собой за руку и смотрит исподтишка на недовольное личико, передергивающееся от нервов, его сердце заходится зарождающейся нежностью.       Крэйг из настоящего обнимает Твика, притягивая к себе, он заботливо вытирает слезы ему с глаз, ничего не говоря. Они понимают друг друга. Твик не старается отвернуться, он позволяет Крэйгу быть сильным, позволяет заботиться о себе, понимая, как это сейчас для него важно.

***

      Когда Крэйг больше не может передвигать своё стремительно дряхлеющее, предающее его тело самостоятельно, им приходится решиться на последний шаг в их пути к прощанию.       Однажды они приезжают в больницу, и Крэйг остается в хосписе.       Вот так.       Они не обсуждали это долго. Это просто нужно было сделать. Пора.       Выйдя на ночную улицу в этот день после того, как они как ни в чем ни бывало пожелали друг другу спокойной ночи, Твик прошел пару улиц и разрыдался.       Он ненавидел себя за то, что хоронит Крэйга раньше времени, но ничего не мог с собой поделать.       Тогда же он перестал спать в их кровати, полностью переехав на первый этаж и перестав готовить себе домашнюю пищу.       Он не мог думать, что это навсегда, ему хотелось терпеть трудности и лишения, убеждая себя, что это всё просто временно. Он сам подвесил себя в некое междумирье, отказавшись быть живым, покуда он лишен возможности быть с Крэйгом так долго, как этого бы хотел.       А Крэйг продолжал уходить. Таять внешне, исчезать как личность, растворяясь под капельницей с обезболивающими.       И через пару месяцев глядя на пустую оболочку, кости, обтянутые сухой, похожей на пожухлую листву, кожей, на практически лысую голову, ненадежно крепящуюся к невесомому, будто ненастоящему телу, на впалые, теряющие осознанность глаза, на сухие растрескавшиеся губы, обнажающие бледные десны и пожелтевшие зубы, Твик смутно понимает, когда на самом деле умер Крэйг.       Перед самым Концом, приближение которого Твик необъяснимо чувствует почти физически, он спешит в палату к Крэйгу как только могут позволить его старческие кости. Он ковыляет к больничной койке, опутанной трубками и проводами, опускается в кресло и старается нагнуться к лицу любимого, чтобы в очередной раз заглянуть ему в глаза. И оказывается, что это последний раз, когда он их видит. Он понимает это, когда замечает в них прежнего Крэйга. Он вернулся к нему, чтобы попрощаться, понимает Твик. Трясущейся рукой он бережно берет то, что осталось от руки Крэйга, и старается излиться всей своей нежностью через взгляд, он сдерживает слезы, чтобы подбодрить Крэйга, своего сильного и невозмутимого Крэйга.       Желто-зеленые глаза, в этот момент кажущиеся все такими же яркими, как когда-то, смотрят Твику прямо в душу, Крэйг старается что-то сказать ему этим взглядом, рассказать всю историю их любви, объяснить, как много её в нем ещё осталось к нему, Твику. Он старается открыть рот и сказать что-то очень важное, он тратит на это все свои силы.       — Я… лю…бя…етка, — выдыхает он, полностью обессилев.       — Тихо, тихо, — Твик гладит его руку. — Береги силы, любимый. Я всё знаю, сладкий. Ты мой Крэйг. А я твой Твик.       Губы Крэйга замирают на пол пути к неровной ломанной улыбке, похожей на оскал безумца, а внезапно помутневшие глаза останавливаются на одной точке и теряют остатки осознанности.       Медицинский аппарат, к которому подключено тело Крэйга, сообщает о факте смерти пациента.       Твик продолжает держать его за руку.

***

      — Алло! Пап! — голос Маргарет раздается в телефоне словно из другого мира. — Пап! Пожалуйста, держись. Я вылетаю сегодня в полночь, к утру буду у тебя. Мэттью доберется к обеду, а вечером должны добраться и остальные. Ты меня слышишь? Пап!       — Да, — безжизненно отвечает Твик.       Он сидит на скамейке у пруда Старка. Крэйга не стало около часа назад. И он ни за что не найдет в себе силы забрать его тело из морга. Никогда.       Твику кажется, что мимо него пробегают тени прошлого, Крэйг и Клайд играют в индейцев, а Стэн и Кайл пытаются сбежать от изображающего шерифа Картмана. Кенни в неизменной оранжевой парке что-то объясняет Токену. Этих детей уже давно нет. Многих из них и взрослыми уже нет в живых. Твик чувствует себя самым старым и одиноким человеком на земле. Он отравлен одиночеством. Южный Парк желает его поглотить и оставить тут навсегда.       — Папа, — Маргарет плачет в трубку. — Я хотела сказать тебе. Я очень тебя люблю…       Твику становится стыдно, потому что есть ещё живые, которым он нужен, но он не может поступить иначе.       — Я тоже люблю тебя, Марго, — его голос полон нежности. — И Мэттью тоже. Пожалуйста, передай ему. И не забывайте, что мы ОБА всегда будем вас любить.

***

      «Дорогая Маргарет! Моё любимое, моё драгоценное Зернышко… Моя малышка. Я не смею просить тебя о прощении за то, что собираюсь сделать. Но надеюсь, что ты, которая всегда меня понимала как никто другой, всегда была близка со мной более, чем был когда-то Мэттью, найдешь в себе силы и сочувствие меня понять…»       Сообщение остается отправленным, но не доставленным. Маргарет получит его только после того, как самолет приземлится в Денвере.       Крэйга не стало ровно восемь часов назад.       Твик поднимается на второй этаж в их спальню и садится на кровать, к которой несколько месяцев не позволял себе прикасаться.       Он больше не плачет, потому что знает, что скоро они будут вместе.       Он ставит на прикроватную тумбочку опустевший пузырек из-под снотворного и чашку с остатками отвратительнейшего кофе. В его голове странный шум, а руки и ноги неправдоподобно легкие. В груди продолжает разрастаться тяжелый камень, что тянет его вниз, и Твик решает прилечь.       Он смотрит в потолок, ему кажется, что он в своей детской комнате, они лежат с Крэйгом после школы и разговаривают. Крэйг рассказывает ему о Страйпи. И о космосе…

***

      Твик перед стеклянной дверью семейной кофейни его родителей. Стоит невероятно солнечный день, и блики играют на тщательно вычищенном стекле, через которое видно, что кофейня необычно переполнена посетителями. Твик тянется, чтобы открыть дверь, и понимает, что у него детская рука.       В кофейне многолюдно, но почему-то не шумно. Его окутывает необъяснимо уютный аромат кофе и свежей сладкой выпечки, который ассоциируется у него с домом и материнской лаской. Мимо пробегают люди, многих Твик узнает. Вот Стэн бежит за Спарки, стащившим его шапочку. Вот Венди и Бебе смеются над чем-то, что рассказывает им Клайд. Токен и Джимми делятся карточками, которые они только что купили в автомате. Кайл и Кенни увлеченно спорят с Картманом, который уплетает пончик с ягодной начинкой и розовой посыпкой…       Кофейню заливает неправдоподобный свет. Там, где должны быть границы помещения, этот свет поглощает панорамные окна, не позволяя выглянуть наружу.       — Твик, милый!       Твик покрывается мурашками, потому что очень давно не слышал этого голоса. Он невероятно по нему скучал. Ничто не может с ним сравниться, потому что ничто не может сравниться с голосом матери.       Он оборачивается и видит родителей, таких же молодых, какими он хотел их запомнить, какими они навсегда запечатлелись в его сознании. Папа обнимает маму за плечи одной рукой, во второй руке у него чашка ароматного напитка. Мама держит руки в карманах белого передника, украшенного кружевами. Она улыбается так, словно тоже очень сильно по нему скучала. Твик чувствует, что они не сердятся на него, хоть и понимает, что пришел слишком рано.       — Тут кое-кто ждет тебя, Твик, — ласково склоняет набок голову мама, словно не в силах налюбоваться на сына.       Она пропускает вперед мальчика в дурацкой синей шапочке, и сердце Твика болезненно сокращается от переполнившего его счастья, созвучно тому, как где-то в ином мире сердце дряхлого старика не справляется с горем и фатальной дозой рецептурного препарата.       — Привет, Твик, — говорит немного в нос мальчик в синей шапочке, он улыбается, его желто-зеленые глаза сверкают вечностью и любовью.       Твик ощущает себя необъяснимо легким, чувства захлестывают его, свет, всё более и более яркий, поглощает его со всех сторон, а он не может оторвать взгляда от дорогого лица напротив.       — О, Крэйг, — шепчет он.       Твик чувствует, как переполняется любовью и умиротворением, сливаясь с ними, становясь сгустком истинного абсолютного счастья.