Чёрное солнце. Хроника падшего мира

Допустим, мы останемся в живых; но будем ли мы жить? Эрих Мария Ремарк, «На Западном фронте без перемен»

И то был день, когда величайшие герои пали смертью отважных защитников мира смертных созданий, рождённых вечно быть гонимыми беспокойным злом тёмных глубин людского сердца и разума. В день явления чёрного солнца армии были обречены на бесславную гибель и забвение в пустотах Небытия. Их знамена склонились к опустошенной земле, а звон клинков утих в тумане дымов, исходящих от пламени, что беспощадно пожирал всё, к чему только мог дотянуться. Гнев богов обрушился с неба, карая неверных за непослушание. Великие врата отворились шире, выпуская вечно голодных разъяренных существ без тела и формы на волю. Врата, словно ведущие в Ад. Огромное сооружение, возведено неизвестными, что не поддавалось ни канонаде, ни магии, стояло в одном едином месте долгими веками, заставляя смертных трястись от одной только мысли, что́ оттуда могло выйти. Предания глаголили об ужасах, что некогда уже вырывались с той стороны, принеся в мир сей боль и разруху. Словно посланное сверхъестественными силами проклятие, ярость нечестивых обрушилась на них. И никто не знал, за что. Кто мы такие, чтобы иметь шансы противостоять великому злу и отстрачивать свой неминуемый конец? Кто мы или даже что́ мы такое? Лишь эти мысли ныне должны править нашими хрупкими человеческими оболочками из плоти и костей, наполненных красной водой и пропитанных чем-то невидимым – душой. Мы – люди(всего лишь!) – чем-то оказались должны невидимым силам, и теперь многие платят… С дня последнего открытия врат, когда на небе вместо прелестного золотого весеннего рассвета взошло чёрное, как сама неосягаемая тьма, кольцо, наш былой мир вовеки затерялся в бездне. Нас покорили, обратили в рабство, а мы даже не знаем своего завоевателя. Мы не знаем ни имён, ни внешностей. Мы всего лишь напуганное стадо овец, боящееся отойти от своего пастуха. Мы в ужасе. Я в ужасе. С каждой луной я кричу от бесконечных кошмаров, не дающих мне покоя больше пяти лет. Как заевшая пленка, сон крутится и крутится в моей бедной, почти сошедшей с ума голове, показывая одну единственную картину: пламя, тень, труп… День, когда я стал одиноким. День, когда я потерял всё. Потерял всех. Мне больше некуда было возвращаться, но мои животные инстинкты заставляли меня бежать куда глаза глядят, не оборачиваясь, не останавливаясь. Я бросил мёртвых и всех предвкушающих свою необратимую кончину живых, думая лишь о себе. Хотя думал ли я вообще о чём-либо? Я не думал: не мог, не хотел, не желал. Я успел только схватиться за ближайший меч, что стоял в углу моей небольшой комнаты, а затем… я убежал. Не через двери – просто выпрыгнул в окно, спустившись по ветвям старого дуба, которому только исполнилась внушительная сотня лет, и кинулся прочь из города, что уже начинал тонуть в невинной крови людей, разорванных монстрами, которых я даже не видел… И каждую ночь я слышу голоса. Они шепчут мое имя, проклинают меня всеми возможными способами. Со мной говорит ветер, со мной говорят деревья, со мной говорит земля. Везде я слышу, как они повторяют одно и то же: "Эзра! Эзра! Эзра…" *** — Эзра! Вставай, тебе говорят! С самого утра меня беспокоил сей женский голос. Сколько не пытался игнорировать попытки поднять меня со сделанной прошлой ночью на быструю руку кровати из сена и листьев, дева была беспощадна. Сперва она просто пыталась шумом разбудить мою полусонную физиономию, но когда её терпение кончилось после очередной безуспешной попытки, она взялась за более радикальные методы. Я почувствовал её теплое дыхание возле своего уха. Она повисла надо мной тенью, закрывая собой свет утренний лучей, которыми боги шьют голубое небо. По моему телу прошлась её ладонь, поднимаясь к щеке, а когда на удивление холодные пальцы коснулись кончика моего носа, я услышал тихое "Ш-ш-ш-ш-ш", словно змея подползла ко мне из высоких трав. Разумеется, я знал, кто издает это шипение, но мой внутренний заяц уже приготовился бежать что есть мочи. Моё тело зашевелилось против собственной воли, оно затряслось, а потом резко схватилось на ноги, сбросив с себя нападавшую за ночь листву, приготовились удирать куда подальше. Сонливость как рукой сняло, ибо единственная мысль была бежать, чтобы спасти свою шкуру. Только я собрался дать драла, как последняя крыса в тонущем корабле, уже готовясь сделать первый толчок ногой для разгона, моя рука тут же оказалась схваченной, словно моё присутствие на этом же месте было более желанное, нежели отсутствие. Сердце выбивало сверхбыстрый темп, говоря: "Беги, беги, беги!" - но сейчас все мои действия были просто скованы чем-то, что я ещё не успел увидеть в виду своего необъяснимого испуга от обычного звука шипения. — Бог ты мой, куда это ты так спешишь, зайчик? – вновь женский голос заговорил со мной редким дружественным тоном, который больше не сыщешь нигде в этом беспощадном и пропитанном ненавистью мире. Этот "зайчик"... Лишь ей хватало ума и смелости так меня называть. Хотя, что я могу поделать, если именно ей я обязан жизнью – только терпеть. Как же дивно сегодня работают цены: за еду и кров с меня потребовалось лишь стать спутником сей девицы и согласиться на любое прозвище, которое она мне придумает. Но тогда мой разум думал лишь о еде, которую я пожирал, словно воплощение того самого демона обжорства, имени которого я знать даже не желаю. Как вчера помню момент нашей встречи… Я был обессилен многодневным побегом, не ведая, отчего я так яро пытался скрыться. Почти голый, голодный, бездомный, одинокий… Тогда я мог лишь утешать себя мыслью, что я умру своей смертью, а не буду растерзан окровавленными когтями ужасающих тварей из врат. Я дрожал от страха и холода, умытый серыми дождями пылающей поздней осени. Так я ждал своего конца, когда мой незримый летописец жизни поставит финальную точку в моем рассказе. Но фатума я так и не увидел. Меня нашла она, дева по имени Арабелла, проявив неописуемое, давно забытое милосердие по отношению к беспомощным вроде меня. Тогда я в её глазах прочитал странную эмоцию: жалость и радость одновременно. Она тогда прикрывала ладоней свой рот, чтобы не было видно, как губы пытаются выдать плач, то ли от радости встретить живого бродягу, то ли от моего душераздирающего вида. В тот день она сказала лишь одну фразу перед тем, как я полностью потерял сознание, упав иль в отключку, иль в глубокий сон, близкий к коматозному состоянию: "Ты жив…" Да, я был жив. Но вот почему? Разве не должен я был умереть, как тысячи других несчастных, что скончались в лапах нечестивых? Чем я, никчемный трус, заслужил у богов второй шанс? А ещё… почему меня фактически даром спасла именно она? *** Мы молча шли пустыми, поросшими сорняками тропами, иногда осторожно осматриваясь по сторонам, выискивая малейшие признаки жизни, даже еле тлеющие. Приближалась зима, самое страшное время года: за осень удаётся собрать очень немного урожая(большинство просто погибает в испорченной земле), а из-за голода люди начинают истреблять свои и так немногочисленные племена, думая лишь о способах угомонить свое нутро. Как же сильно изменились люди. Хотя точнее так: как сильно начала проявляться истинная человеческая природа, на фоне которой даже дичайшие животные, никогда не видавшие ничего, кроме вечной охоты, казались вершиной всякой цивилизации. Ты проходишь города и деревни, а в чужих глазах видишь только страх и ненависть в одной личине. И так со всеми: с молодыми, старыми, даже с детьми. А как же детям сегодня тяжело! Мир охватило такое отчаяние, что нынче они перестали разниться с товаром и теперь спокойно считаются своего рода деньгами. Отвратительно наблюдать, как толпа голодных неухоженных уже нелюдей выкрикивала всякого рода оскорбления друг на друга, пытаясь обменять свои заливающиеся горькими слезами чада на бутылку давно прогнившего пойла или несколько корок черствого хлеба, который тут же пожирают. Увы, мы ничего не могли поделать… Свои сбережения мы с Арабеллой тратили лишь в случае крайнего голода, стараясь сильно не набирать еды, ибо заработок в эти времена попросту невозможен. За каждым приёмом пищи я слушал долгое нытьё моей спутницы о том, как ей хочется вернуться в былое, когда ей всего хватало. Это нескончаемое девичье недовольство всем и вся сильно раздражало, просто выводило из себя, отчего хотелось сорваться и во весь голос заявить: "Будто я хочу остаться на дне гнилого общества и, как беспомощное животное, ползать по чёрной земле!" Но я молчал, осознавая, что меньшее, чем я могу отплатить Арабелле за её доброту ко мне – просто слушать и соглашаться с её мыслями. Раньше наши земли были богатыми и плодородными: равнины, из которых я родом, некогда приносили столько урожая, что немалая его часть отправлялась на заграничные рынки других стран, принося всем нам внушительную прибыль, которой хватало буквально на всё. Себя помню, как ещё год-два назад я мог спокойно отправиться к центральному рынку и набрать разного рода продуктов, не боясь за цены: нам всего хватало. Хватало… Ныне это слово солью сыпалось на незажившую рану, причиняя неимоверную боль разуму: тело тряслось в агонии, выпрашивая былых благ. Всякое добро мерещилось перед глазами, издеваясь над бедной оболочкой… — Э-эзра-а-а, – недовольно протянула девушка, возвращая меня из раздумий на грешную землю. А ведь я и сам не заметил, как буквально уснул с открытыми глазами, уйдя в свои глубокие, полные мечтаний о разной утопии мысли. Мы сидели у костра, который кое-как смогли разжечь в этой, откровенно говоря, дыре, что мы её некогда звали Манхила́рией. Это одновременно и страна(вернее то, что от неё осталось после открытия врат), и географическое название территории, на который мы жили, а если уж быть совсем точными – выживали. Сплошные равнины, тянущиеся от тёплого юга и стремящиеся далеко на север, пока не упрутся в суровые горы, расположенные в самом сердце материка. По крайней мере, так говорят старые карты, оставленные нам уже давно ушедшими в мир иной путешественниками. Манхилария славилась своими плодородными землями, с которых всегда собирали удивительные урожаи, да и в таких количествах, что кормиться можно было не одну зиму! Для наших скромных деревень, что кроме земледелия ничего толком и не знали, этого вполне хватало: от городской жизни они все были очень далеки, причём настолько, что городские люди казались деревенским настоящими волшебниками, в карманах которых, помимо денег, всегда было припрятано пару-тройку “магических” вещиц. Да, в нашем мире существовала магия, но с восходом чёрного солнца количество тех, кто мог гордо называть себя магом, резко убавилось: нечестивые в первую очередь убивали именно их. Собственно поэтому многие и радовались, что кроме грубой силы для вспахивания земли и стройки у них ничего нет, и шансы быть растерзанным заметно убавлялись. “Лучше уж пахать рабским трудом, чем загреметь куда-то с ними…” - бывало звучали цитаты разного рода работяг, давно утративших веру в светлое будущее, что его отняли неизвестные нам существа, пришедшие из странной конструкции. И ты их никак не утешишь… — Эзра, я тут вообще-то душу изливаю, а ты даже не смотришь на меня! – уже возмущённо заявила мне Арабелла, даже успев подняться на ноги. Она часто играла обиженную, заставляя меня чувствовать себя виноватым, но со временем я таки научился различать, когда она действительно была не в духе, а когда всего-то притворялась, как первоклассный актёр. Сейчас как раз был второй случай. — Зато я слушаю тебя, – как-то соврал я ей, не желая слушать ещё долгие речи о своём непорядочном воспитании, которого, сколько себя помню, толком и не было: отец покинул нас ещё когда мне было только три года, а мать вскоре скончалась от какой-то болезни, что пришла в Манхиларию перед открытием врат. Да, то было не лучшее время, но с приходом нечисти оно просто несравнимо – наш мир ещё не видел таких кошмаров. Болезнь-то можно излечить, а тут… разве что самим бросаться в пропасть, лишь бы не попасться в лапы демонов. Боги, о которых мы нынче ничего не знаем, покинули нас в час нужды, обрекая на неотвратимое вымирание. — Так я тебе и поверила! – возмущённо произнесла мне в ответ Арабелла, вдруг решив на коленях подползти ко мне. И только оказавшись прямо у моего поцарапанного после недавней попытки раздобыть побольше хвороста для ночного костра – я недоглядел и, желая побыстрее выйти из окружения полумёртвых древесных столбов, влетел в сухие, но острые, словно только выкованные в столичных оружейных лезвия, ветки – она докинула ещё пару словечек: – У тебя по глазам видно, что ты сейчас не со мной. Догадливости ей не занимать – она всегда могла найти что-то, что от неё пытались тщательно скрыть. Ей нельзя запретить что-либо: она пойдёт против правил. Характер Арабеллы был иногда невыносим, однако в коей мере это и привлекало… Привлекало бы, остались бы сегодня у людей заботы о чувстве красоты. Да, она как-то рассказывала, что до кризиса она была из знатного рода и многие парни из не менее благородных семей просили её руки и сердца, однако та твёрдо и холодно отказывала всем. Сейчас же никому и в голову не приходит думать о каких-либо свадьбах или церемониях, ибо существует лишь одна цель – выжить в этом суровом мире под властью демонов. — Эзра, ты когда-то думал о любви? – вдруг девушка спросила меня, будто забыв о своем недавнем недовольстве мной(такое было ей свойственно – она не может долго держать обиду). — Было бы когда думать… – неохотно я ответил, махнув рукой по дрожащему в тонусе воздуху. – Не забывай, в какое… — В какое время мы живём, слышала уже не раз. Ну вот почему ты такой серьёзный, зайчик? — Жить ещё не надоело… Ты и так знаешь мою биографию. И надо же тебе было её выпрашивать… — Ну, а что ты хотел – мне было интересно узнать о тебе. — Интерес… — Знаю, губит. Но я же не сама. После этого нас постигла долгая и неловкая пауза. Арабелла успела удобно устроиться на мне, бесцеремонно издеваясь надо мной своими «зайчик» и «не будь скучным»(а как тут вообще радоваться, если каждый восход чёрного солнца – вопрос твоего выживания?). — Слушай, – я прервал эту тишину, стараясь аккуратно сдвинуть с себя девушку и подняться на ноги, ибо сидели мы уже достаточно долго. – Куда ты нас вообще ведёшь? Она же в ответ радостно подпрыгнула и с радостными, полными невероятного блеска глазами, что словно и ждали этого вопроса, ответила: — К морю в Аламу́р, город любви!